Я просыпаюсь без сигнала будильника, всегда между 5:42 и 5:47 — оттого что в этом промежутке мотор лифта под потолком издаёт протяжный вздох, пока кто-то с шестого спускается за хлебом. Звук не громкий, но он разрезает утро точно по шву, как портновские ножницы — ткань сна. Ещё до того, как открываю глаза, вспыхивают две картинки: Вика вытягивает руки, чтобы я успела завязать шнурок, и Настя смеётся, когда папа щекочет её за ухом.
Эти кадры поднимаются первыми, как пузырьки воздуха из разбитой банки. Я стараюсь не задерживать на них внимание — если дать им разрастись, день кончится, не начавшись. Поэтому сразу отрываю затылок от подушки, сажусь на край кровати, ищу ногами тапки. Правый находится легко, левый каждый раз бродит; мы с котом давно живём по расписанию: я выдыхаю «где тапок», кот отвечает молчанием, а потом наблюдает, как я шагаю по ледяному ламинату.
В ванной не смотрю в зеркало. Я застелила его самоклеящейся плёнкой цвета мокрого асфальта: струя воды от душа рисует на плёнке абстрактные разводы, и вместо лица там корчится бесформенная тень, к которой невозможно привязаться. Зеркало на кухне тоже закрыто плотной бумагой — чтобы не ловить отражений за столом. Аппетит умер ровно тогда же, когда они: за двадцать шесть месяцев я съела больше пачек галет, чем за всю жизнь хлеба. Галеты не имеют запаха; запах — это воспоминание, а воспоминания оживают зубами.
Я работаю архивисткой в районном ЗАГСе. До аварии любила читать чужие истории, выложенные в метрические книги: «крестьянин такой-то вступил в брак с вдовой» — и сразу воображала: зачем вдове опять в четырёх стенах? От счастья? От голода? Теперь я больше не читаю между строк, я лишь проверяю совпадение номеров актов, ставлю штампы, пересчитываю сертификаты о смерти. Пальцы запоминают ритм печати: три удара в минуту, как слабое сердце. Коллеги привыкли, что я не говорю лишнего. Иногда бросают: «В пятницу чай с тортом для Ирины Петровны». Я киваю — но в пятницу никогда не остаюсь.
Пятницы — петля. В пятницу они поехали ко мне: я застряла в пробке, семейный праздник решили перенести в дом моих родителей. Андрей прислал фото: мои девочки нарисовали открытку «ждём обнимашек». Я попыталась вернуться, но шоссе стояло. Они выехали на встречу. Ночь, мокрый снег, дальнобойщик уснул, фура сложилась. Полицейский потом говорил: «Ваш муж ушёл мгновенно». Он и правда ушёл мгновенно — за ним ушли и они, только тело Насти выбросило на обочину, она дышала ещё шестьдесят минут. Я врезалась в последнюю машину пробки, дотянув до места аварии: потом крепилась — кровь, маячки — меня не пускали, потому что «это шок». Я думала: шок — ладони без кожи, когда бежишь босиком по осколкам стекла. Но шок на самом деле — тишина после того, как скорую увезли, а под колёсами остаётся детская перчатка с глазами совы.
Каждую пятницу я возвращаю им одежду. Наверху шкафа стоят три пластиковых контейнера, в каждом — аккуратно выглаженные, сложенные футболки, колготки, пижамы с кроликами. По будням я не открываю эти коробки. Пятничным утром протягиваю руку, спускаю крышку, достаю вещи, раскладываю их на диване по росту: сначала Андрея свитер, потом Викин джемпер, потом Настькина кофточка. Сажусь напротив. Смотрю, будто они только что сняли одежду, и скоро вернутся с прогулки. Иногда приговариваю вслух: «Ну, где вы так замерзли?». Потом складываю в обратном порядке и вновь прячу. В два часа дня сердце бьётся так тихо, что слышу только собственное дыхание – значит, ритуал закончился.
Сегодня тоже пятница. Я отпросилась с работы «на час», но бланк отгулов лежит пустой — начальница Галина Фёдоровна не задаёт вопросов. Она принесла мне таблетки, когда я вернулась из больницы: «Пей, чтобы спать». Я не сплю от таблеток. Я просто лежу, смотрю в потолок и слышу, как в сосновой панели трещат старые сучки. Андрей хотел заменить потолок — «к весне точно». Весна пришла, потолок не потроган; я привыкла к треску.
Дорога из ЗАГСа домой проходит через подземный переход, стены которого облеплены афишами на концерты детских ансамблей. Полтора года назад сняли афишу школьной ёлки, где была Вика — она должна была танцевать роль Звездочёта. Я боялась, что афишу могут закрасить, фотографировала её каждую пятницу. Зазубренный край бумажной снежинки постепенно серел, будто выцветал вместе со мной. Сейчас там реклама фитнес-клуба.
В почтовом ящике — счёт за воду и письмо о досрочном освобождении Иванова А.А. — водителя фуры. Суд дал ему четыре года, половину он уже отсидел, половину сократили за примерное поведение. «Просим прибыть на комиссию по примирению». Я аккуратно складываю письмо, бросаю в ведро на лестничной площадке. Примирение — это для тех, у кого что-то тлеет. У меня пепел. Иногда думаю: если бы Иванов погиб там же, моя боль была бы другой? Нет. И там, где нет смысла, нет справедливости. Иванов жив; мои — нет; всё.
Домой иду медленно: слева киоск с шарами, справа магазин подержанных колясок. За стеклом висит голубой комбинезон для младенца; солнце деформировало ткань, получился жёлтый призрак ребёнка. Я запрокидываю голову: январское небо выкрашено белой гуашью, ни одного синего мазка. Когда-то мы лепили с девочками фигурки из пластилина: смешивали все цвета, получался такой же сероватый оттенок. Вика сказала: «Это цвет тумана». Я поправила: «Сливовый серый». Она смеялась: «Нет, мам, туман не ест сливы».
В подъезде у двери — чужая коробка: соседка родила, её свекровь привезла брошки и розовые пинетки. От коробки пахнет новым хлопком. Я цепенею, будто поняла язык мебели; запах — входная точка боли. Улыбаюсь привратно: коробка замерзает между этажами, как я между прошлым и настоящим. Поднимаюсь, руки дрожат.
Кот встречает: трётся щекой о голень, потом сбегает к миске. Кота зовут Мыш. Он единственный, кто спит в этой квартире по-настоящему. Я насыпаю корм, включаю мультиварку: рис для галет. Галеты кончились — значит, будет постный суп. Я не ем мяса: врачи говорили, надо восстановиться, а организм на мясо реагирует мутью, застревает комом в горле.
Достаю контейнеры. Серый свитер мужа пахнет порошком, я специально отбеливала нитки, чтобы не прилип запах трагедии. Джемпер Вики — тёмно-синий с ракетами; ей купили его на прошлый день рождения, она хотела стать космонавтом. Настькина кофточка розовая, смешные ушки на капюшоне. Сажусь напротив, время стоп. Говорю: «Здравствуйте, мои любимые». Секунды натягиваются, как леска. Я ловлю воздух: попробуй сделать вид, что завтра суббота, и мы пойдём в лес. Тишина смотрит на меня пустыми створками глаз. Незаметно шевелю губами: «Можно я сегодня не буду?» Но пятница требует. Остаюсь в кресле, как тень на собственном похороне.
Час проходит. Я аккуратно складываю вещи. Кладу под крышки, запираю защёлки — маленькие пластиковые щелчки, как пистолет для игрушек. Стараюсь не дышать запахом. Укрываю кота пледом: он всегда смотрит, как я делаю ритуал, но не подходит. Наверное, знает, где граница.
Телефон вспыхивает: СМС от родителей Андрея. Они приглашают «хотя бы на чай». Я не езжу к ним: в их квартиру страшно жить— везде следы присутствия тех, кто умер. Глаза свекрови впиваются иголками вопроса: «А ты как?»— и я молча сворачиваюсь в бараний рог. Отвечаю: «Не сегодня». Не добавляю «прости». У слова «прости» стерлась подкладка: оно не держит форму.
Чайник щёлкает. Сон подступает: сработали резервы психики. Я ложусь прямо в одежде, потому что переодеться значит подумать, в чём идти завтра, а завтра — суббота, кровь всё равно кипит пятницей. Закрываю глаза, и сон не приходит. Кот мурчит, и шум лифта напоминает далёкую дорогу. Я вижу дно стакана, выступающую крышкой фуры, снег, стеклопакет машины, а потом бесконечную выцветшую синеву реанимационного потолка.
Иногда мне снится, что я вхожу в школьный класс и вижу Викторию за партой; я знаю, что она мертва, но всё равно подхожу, глажу волосы. Она поворачивает голову и улыбается: «Мама, не опаздывай на поезд». Просыпаюсь в крике, но крик застревает внутри, словно рот замурован толстыми нитками. Психиатр говорит: «Крик нужен, но его надо не выталкивать, а проживать». Он выписывает новые таблетки. Я беру рецепт, но не покупаю: таблетки меня медом не кормят, они заставляют сон долго перемалывать меня, как бетонный миксер.
Я присоединяюсь к группе поддержки «Пережившие внезапную потерю». В онлайн-чате сорок один человек, аватары без лиц: свечки, облака, цветы. Вечером пишем, кто как: «Сегодня смогла зажечь плиту», «Сегодня не плакала на остановке». Я набираю: «Сегодня сложила вещи». Ставят реакцию «обнимашка» — зелёное сердечко тупо бьётся на экране. Закрываю ноутбук. Виталий из той же группы пишет личное: «Я смог переставить зубные щётки жены». Я отвечаю: «Умница». И чувствую укол — я пока не могу убрать щётки детей. Они сухие, щетинки обняли воздух, как память. Один день они должны высохнуть окончательно, и я положу их в контейнер? Рукам не поднять.
Вечером звонит подруга Аня: «Пойдём завтра на выставку, там черно-белая графика, почти без цвета, тебе понравится». Я представляю светлое пространство, стены, люди, звуки. Цвет — мой враг, но чёрно-белое… может быть. Говорю: «Посмотрим». Она говорит: «Люблю тебя». Я молчу. Она не обижается: знает, что слово «люблю» для меня трещина.
Суббота. Я просыпаюсь не от лифта, а от звонка будильника — редкость. Кот спит на груди, тяжело. Встаю, открываю шторы — снег идёт крупный, хлопья как лепестки гибискуса. Я вдруг вижу каждый хлопок отдельно, как будто камера медленно развернула паузу. Странное чувство: мир не только шумит, но и живёт без меня. Я надеваю пальто, шарф, перчатки. Спускаюсь, выхожу на улицу. Снег ложится на ресницы, я моргаю. Внутри автостопом поднимается беспокойство: вещи в контейнерах — закрыты, пятница прошла, но пятница ещё здесь, в крови. Я иду к остановке, сажусь в автобус до галереи. В дороге смотрю в окно: деревья, как мёртвые вены, но на них падает снег, и в снеге они будто обретают невесомое кружево.
Галерея тихая, тепло от батарей. Аня ждёт в холле, держит билет. Она улыбается; вижу, как глаза проверяют мое состояние — тихо ли. Мы идём по залу. Листы графики: лес, прилив, ветви, обрывки лиц. Я сперва гляжу в пол. Потом поднимаю взгляд и вижу рисунок: пустая автострада, следы от шин уходят за горизонт, и одна фигура под фонарём — точка чёрной туши. Хватаю Анину руку, но не падаю. Смотрю дольше, длиннее, чем могу. И вдруг что-то оседает: я понимаю, что фигура — я, и дорога — их, ушедших, и фонарь — два года боли. Но в рисунке есть воздух: художник оставил белые промежутки — снег? Ветер? Свобода? Я чувствую, как к груди подбирается тёплый ком. Слеза падает на шарф, я не вытираю. Аня шепчет: «Выйти?» Я качаю головой: хочу смотреть.
После выставки мы пьём травяной чай. Аня говорит: «Ты дышишь». Я смеюсь — едва слышно: «Теперь да». Она улыбается.
Вечером возвращаюсь домой, открываю контейнеры. Достаю Настькину кофточку, глажу ушки. Вдох. Запаха почти нет — порошок поглотил. Вика бы сказала: «Мама, всё выветрилось, значит, можно носить другим». Я складываю кофточку в отдельный пакет, пишу записку: «Для дочки соседки». Оставляю на лестнице. Возвращаюсь, смотрю на оставшиеся вещи. Закрываю. Сижу. Пятница прошла, но я смотрю не столько на прошлое, сколько на дверь: жду, когда соседка найдёт пакет.
Слышу шаги, голос ребёнка: «Мам, смотри, ушки!» — и мой кот урчит, как мотор лифта. Мне не легко, но впервые кажется, что боль не убьёт. Может, не сегодня, не завтра — но, может, я смогу оставить что-то им, не закрывая себя в пятничной петле.
За окном всё ещё летит снег. Он уже не похож на пепел — больше на хлопковую вату. Я ставлю на плиту два яйца: не галеты. Кот смотрит удивлённо. Я улыбаюсь впервые без стыда: яйца варятся шесть минут, я жду.
Иногда мне кажется, что ад — это когда постоянно проживаешь их последнюю секунду. Но если сегодня я смогла увидеть снег без воспоминания о стекле, значит, ещё есть мир. Я беру ложку, разбиваю скорлупу, смотрю, как белок трескается, — это звук новой пятницы, где я всё ещё говорю тихо, но уже слышу ответ.