— Знаете, когда наступает старость? — неожиданно спросила пожилая, но не лишённая безукоризненного лоска во внешнем виде клиентка, как только мне удалось подключить её кошку к аппарату внутривенного дозированного введения лекарств.
— Нет, — категорично ответил я, даже не пытаясь вникнуть в суть вопроса. Меня интересовало только то, что происходит здесь и сейчас: контроль за сохранением катетера в вене и состоянием кошки-трёхцветки по кличке Эммануэль, сиганувшей во двор с подоконника пятого этажа в поисках любовных приключений.
— Я тоже раньше не знала. Поэтому меня раздражали бабки-кастрюлечницы, — с нескрываемой досадой в голосе продолжила женщина, нервно перебирая золотые пуговки на воротничке бирюзовой блузки, будто ей не терпелось хоть кому-то пожаловаться на себя.
— А сейчас не раздражают? — решил поддержать я разговор. Ведь на протяжении всего периода неторопливой работы инфузионного насоса приходиться находиться в тесном треугольнике: хозяйка-кошка-доктор. И чтобы этот треугольник оставался равнобедренным и не распадался, пока лекарство медленно поступает в организм пациента, нужно всем соблюдать спокойствие. А для животного нет лучшего успокоительного, чем уверенная и равномерная беседа хозяина с доктором.
— Ни чуть, — снисходительно улыбнулась она, видимо, прощая мне невольный намёк на её возраст. — Если бы не мои собственные звери, я бы тоже ходила с кастрюлей к каждой дырке в подвале. Старость – это когда бездомные кошки и собаки перестают избегать вас. Они не шарахаются, не убегают, не прячутся, а останавливаются и пристально всматриваются в вас, словно прочитывают: кого как книгу, а кого-то как бульварную прессу или даже анекдот, и относятся к вам в соответствие с написанным. Старость раскрывает им человека. Не хозяина. Нет. Хозяин – это всего лишь набор привычек, а именно – Человека.
— Ну, вы это чересчур, — удивился я, ещё не понимая, как мне отнестись к услышанному в серьёз или с иронией. — Начну, пожалуй, с серьёзного, — решил я, — кошки и собаки по своей первоначальной природе хищники. А у любого хищника в крови инстинкт на распознавания больных и хилых в качестве перспективной добычи. В случае со стариками они как раз и видят в них таковых. Вот и не бояться. И зачастую получают свою добычу, но только из их рук или кастрюлек.
— Не романтичная у вас история получается, — погрустнела хозяйка кошки Эммануэль, названная, видимо, со смыслом в честь авантюрной героини эротических романов. — Вы ещё расскажите, что животные не разумны, бездушны и существуют исключительно благодаря реакции и рефлексам. Не для них любовь на всю оставшуюся жизнь. Готовность жертвовать собой, бремя ответственности за тех, кто тебя приручил. Даже Радуга загорается не для их покинувших Душ, а для геев и лесбиянок, ныне здравствующих на Земле.
— А что делать? — взыграла во мне профессиональная гордость. — Кому-то нужно быть рациональным аналитиком, чтобы разбираться в симптомах, в видах и методах лабораторных исследований для диагностирования болезней, разбираться в фармакокинетике и фармакодинамике, чтобы назначать необходимые лекарства. Вот для того, чтобы поставить кошке катетер и увернуться от её когтей, действительно достаточно навыка на уровне рефлекса и реакции. В этом мы с кошкой очень похожи. Я вообще считаю, что именно эта часть нашей профессии наиболее романтичная, потому что всё остальное в ней покрыто рутиною.
Моя пылкая речь не понравилась Эммануэль. Она потихоньку начала напрягать отдельные группы мышц, прощупывая слабые места в их фиксации, а зрачки ехидно сузились и забегали по сторонам, оценивая вероятность готовящего побега. Хозяйка сразу же раскусила её намеренье и нависла над кошкой объёмной грудью буквально в сантиметре от тела. На мой взгляд, одна только мысль быть раздавленной ею пресекла желание пациентки к каким либо активным действиям.
— Надо потише разговаривать, — почему-то прошептала хозяйка.
— Конечно, — подтвердил я. — Только не шёпотом. Кошки воспринимают его за мышиную возню и нервничают. А про себя подумал: “Серьёзно не получилось. Надо переходить к иронии.” .
— В студенческие годы, — начал я, не спуска глаз с Эммануэль, — для прохождения практики меня направили в тундру помогать вакцинации северных оленей от сибирской язвы. Но там я перепутал большую лужу с маленьким болотом и, пытаясь перейти через неё по кочкам, покрытых мхом и лишайником, поскользнулся и провалился в ледяную воду по самую грудь, уперевшись ногами в вечную мерзлоту. Пока выбирался и добирался до чу́ма, окоченел и свалился с высокой температурой. Стадо было кочевым, оно мигрировало с не долгими станови́щами, поэтому меня без раздумий доставили в рядом расположенный лагерь геофизиков под присмотр рабочего из местных якутов, ухаживающего за ним.
Лагерь состоял из брезентовых палаток с печками "буржуйка" и деревянными нарами внутри. Из них десятка два были двухместными для сна и одна огромная под столовую. Отдельно выделялась баня, выложенная из толстых брёвен, явно завезённых из очень далёких мест, потому что в тундре деревья такой толщины не растут, и покрытая трещинами кирпичная печь под открытым небом для выпекания хлеба и приготовления пищи. Лагерь пустовал. Якут предложил мне выбрать любую палатку, что я сразу же сделал, из последних сил борясь со слабостью. Он зашёл за мной, открыл "буржуйку" побросал в неё уголь из стоящего рядом ведра, растопил её, распылил какую-то гадость от комаров и мошек и раскатал на нарах внушительных размеров спальный мешок на собачьем меху. Я тут же забрался в него и, поскольку испытывал по всему телу изнуряющий озноб, завязал его так плотно, что оставалась только маленькая дырка для носа, чтобы уж совсем не задохнуться. И тут же забылся в глубоком сне.
Очнулся я от грохота работающего трактора, который, судя по силе, с какой мне давило на грудь, наехал на меня одним из своих огромных колёс. Я в ужасе открыл глаза, понимая, что спастись не успею, и приготовился издать предсмертный вопль с проклятиями в адрес ротозея тракториста. Но в туже секунду мотор заглох, а перед моим носом вспыхнули зрачки не человеческого существа, обожгли меня презрением и, скользнув по лицу, скрылись над головой в пространстве, которое ранее выглядело как маленькая дырка для носа. Я ещё не отошёл от первого приступа страха, как почувствовал, что на животе ещё что-то зашевелилось и медленно поползло к горлу. “Может змея, — подумал я, — и лучше не двигаться?” Но как только я представил, что гад ползёт по моему лицу, рефлекс победил здравый смысл, и я лихорадочно начал искать узлы, которыми затягивал спальный мешок. Но было поздно. То, что ползло, меня опередило. Оно так же как первое существо, сверкнуло глазами перед носом и, пощекотав лицо, исчезло над головой. Некоторое время я прислушивался к себе, не покусан ли? Но кроме промокшей от пота одежды, ничего не почувствовал. Наконец я успокоился и после не долгой борьбы с узлами на спальнике, высунул голову и огляделся. Темень – это всё, что предстало перед моими глазами. Полярный день к тому времени ещё не захватил целиком тундру, и ночь, хоть и короткая, продолжала пугать своей непредсказуемостью. "Буржуйка" погасла и, наверняка, остыла, а электричество могло появиться только при работающем дизель генераторе, когда в лагерь вернутся геологи.
Я уже освободился от половины спального мешка, собираясь порыться в тумбочке возле нар в поисках фонаря или свечей, как снова почувствовал шевеление с начала под одной, а потом и под другой пяткой. Ну, это было уже слишком! Я выскочил из мешка, нащупал дверцу тумбочки и, пошарив руками внутри неё, сразу нащупал фонарь. О, счастье! Он работал! Я осторожно направил свет вглубь спальника, соблюдая всевозможные меры предосторожности, и увидел блеск двух пар глаз, выглядывающих из-под складки изнанки с прижатыми к голове крохотными ушками. В тот же момент из-за палатки раздалось призывное: "мяу" и обе пары глаз, преобразившись в разношёрстных котят, исчезла из мешка, словно фокусники из волшебного сундука, чтобы эффектно появиться где-нибудь в другом месте. Я поводил лучом по палатке, надеясь это появление увидеть, но тщетно. Они растворились, как луч от фонаря растворяется по пути к звёздному небу.
На следующий день в лагере появились геологи. Они сразу же навестили меня справиться о здоровье. Один из них, маленького роста, коренастый, широкоплечий, с пышной растительностью на лице, похожий на гнома Гимли из Братства Кольца, представился начальником партии и на правах старшего и самого опытного заставил меня покашлять, предположив, что, возможно, у меня воспаление лёгких. Но вертолёт вызывать они торопиться не стали. Я не из их организации, а значит, нужно связываться с моим деканатом для решения оплаты эвакуации, что по их опыту мне этого не хотелось бы. Мне действительно этого не хотелось. Интуитивно я понимал, что диагноз может быть ошибочным. Я рассказал им о ночном происшествии, чем на столько сильно привлёк к себе внимание, что в маленькую двухместную палатку сумели втиснуться с десяток крупных мужиков, комментируя шутками да прибаутками каждый мой эмоциональный всплеск от пережитых мгновений.
— Эту кошачью семью мы не менее десяти лет знаем, — вдоволь насмеявшись, сообщил начальник партии. — Огромный кот, серый с рыжими подпалинами, и пассия его белая с чёрными пятнами по бокам. Они дикие. Живут в тундре. Нашу пищу не едят, сами себя обеспечивают, кроме сгущёнки. Где не откроешь банку, жди, кто-нибудь из них непременно объявится и всю семью позовёт. Очень они её любят. Как они в условиях полярной ночи одни выживают для всех вопрос? Может, в деревянной бане хоронятся от морозов лютых для них там лаз устроен? Но что удивляет ещё больше – никто никогда их котят взрослыми не видел. Новый полевой сезон только эта пара встречает и сразу же место для окота выбирает в одной из палаток. Причём каждый раз новую. И людей в неё не пускают, воплями замучают. Рожают каждый год. Котят тщательно оберегают, но вот куда потомство потом пропадает – вопрос. И водится за ними ещё одна странность – к заболевшим людям неравнодушны. Если кому-то плохо, они тут как тут, будто больного сгущёнкой намазали и не бросают до выздоровления. Как они это чувствуют? Тоже вопрос. Так что жди гостей и не бойся пока.
Это "пока" из его уст прозвучало не обнадёживающе. Со скрытой угрозой, что-ли. Но я об этом быстро забыл.
Три дня и три ночи провалялся я с температурой и каждый раз просыпался от громкого мурлыканья кота у себя на груди. Но стоило мне открыть глаза, он тут же ускользал, бесцеремонно проползая по лицу, а за ним следовала кошка, нарушая гармонию тепла и уюта в тесноте спального мешка. Котята оставались, если я сам не покидал спальник или их не звали родители. Иногда я сердился на самого себя за то, что, просыпаясь, непроизвольно открывал глаза и тем самым пугал кота, так профессионально работающего массажистом на моей перепаханной кашлем груди.
На четвёртые сутки, когда геологи разошлись по маршрутам, ко мне заглянул начальник партии:
— Температуришь? — сразу поинтересовался он. — Это хорошо. Значит, организм борется. Слышу, кашлять меньше стал. Тоже хорошо. Не спеши и выкарабкаешься потихонечку. Мои сейчас все при деле, а я, как видишь, ещё нет. Вот и хочу тебе кое-что поведать, а то потом некогда будет:
— Три сезона назад, — приступил он, усевшись на соседние нары, накручивая из огрызка газет "козью ножку" для самокрутки, — в нашем лагере охотники в одной из палаток труп рабочего якута обнаружили. Изрядно погрызенный. Ну, пока там суд да дело до начальства дошло. Вертолёт прислали, тело вывезли. В общем, немало времени прошло, — он сладко затянулся, потихоньку выпуская из ноздрей вонючий дым от дешёвой махорки. — Суть не в этом. Человек умирал, умирает и будет умирать. Да и судебно-медицинская экспертиза установила, что скончался он от банальной острой сердечной недостаточности. Но вот покусы на нём зафиксировали от кошачьих зубов. Причём кусать его, то есть жрать, начали ещё до того, как он преставился. Понял, в чём вопрос?
— Нет, — насторожился я, подсознательно понимая, что всё это не к добру.
Начальник партии глубоко затянулся и, будто нарочно, надолго задержал дыхание, чтобы, не торопясь, перейти к главному:
— Здесь других кошек нет! — наконец-то выдохнул он. — Теперь-то дошло?
— Что дошло? — всё ещё не понял я, но от чего-то почувствовал прилив страха.
— А то, что делают кошки в твоём спальном мешке?
Меня словно кипятком ошпарило от кончика макушки до пяток и вместе с запредельной порцией адреналина вымыло из организма остатки болезни.
К вечеру температуры уже не было, и кошки, как ни странно, пропали. Они не пришли ни в эту, ни в следующие ночи, пока я вынужденно проживал в лагере геофизиков.
— Ой! — испуганно вскрикнула хозяйка Эммануэль, реагируя на сигнал инфузомата об окончании противошоковой процедуры.
— Очень хорошо. Видите, какие мы с вами молодцы. Пациент – просто сказка. Всё спокойно выдержала. Теперь будем надеяться, на поправку пойдёт. Только из окна больше не прыгайте, пожалуйста. По крайней мере, без парашюта, — попытался пошутить я, освобождая кошку от магистральной трубки с катетером. — А лучше поставьте на окна решётки-антикошки. Спокойнее спать будите.
Хозяйка бережно отнесла пациентку в соседнею комнату, жалуясь ей на плохого дядю, рассказывающего страшные байки про кошек, видимо, насмотревшись ужастиков Стивена Кинга. Вот они с Эммануэль такие фильмы не смотрят и никогда смотреть не будут. Но и в гости к диким животным ходить не будут. Ни со сгущёнкой, ни с кастрюлькой. Не из-за того, что кого-то там испугались, а потому что расхотелось. “Ещё бы, — думал я, собирая докторский кейс. — Рано ещё ей.”
Знаете, когда наступает старость? Когда человек боится умереть раньше своего питомца. Поэтому он не забирает из приюта брошенную собаку и не подбирает с улицы бездомную кошку, а носится с кастрюлькой от двора к двору, надеясь поделиться с ними не её содержимым, нет, а главным, что у него ещё остаётся в избытке – невостребованной любовью.