Ночь была глуха и безлунна, словно мир погрузился в бесконечную чернильную пучину, где даже звёзды скрылись за плотной завесой тьмы. Лес вокруг Дариуса дышал едва уловимым шорохом, будто сама природа затаила дыхание, наблюдая за каждым его шагом. Под его тяжёлыми, изношенными сапогами хрустели сухие листья, ломались тонкие ветки, а корни, укрытые густым, влажным мхом, скрипели, сопротивляясь давлению. Влажный воздух, пропитанный запахом земли и гниющей листвы, холодил лицо, а каждый выдох Дариуса превращался в лёгкое облачко пара, тут же растворяющееся в темноте. В его руках, огрубевших от долгого пути, лежал свиток из Зала Забытых Сказаний — древний, потёртый, с пергаментом, что казался живым. От него исходил тусклый алый пульс, мерцающий в ритме, который Дариус чувствовал в собственной груди, словно этот свет был отголоском его сердца или чего-то гораздо более древнего. Этот свет не разгонял мрак вокруг — он указывал путь, словно маяк, ведущий сквозь бурю, но не обещающий спасения.
Каждый шаг отдавался в теле Дариуса усталостью: мышцы ныли, словно натянутые струны, готовые вот-вот порваться, а кости, казалось, скрипели под тяжестью не только его тела, но и того, что он нёс в душе. Лес окружал его плотной стеной стволов — высоких, голых, с корой, покрытой лишайником, который в темноте казался бледно-серым, почти призрачным. Ветви над головой сплетались в густой полог, пропуская лишь редкие проблески ночного неба, где облака, тяжёлые и низкие, несли в себе обещание дождя. Вдалеке, за линией деревьев, высились горы — молчаливые, неподвижные, их острые пики чернели на фоне неба, словно вырезанные из обсидиана. Они казались стражами, охраняющими тайны, что Дариус стремился разгадать, и в то же время судьями, готовыми вынести приговор за его дерзость.
Холодный ветер пробирался сквозь лес, завывая в ветвях, словно голоса давно забытых духов. Он приносил с собой запахи увядания — гниющих листьев, сырости земли, смолы сосен, чьи иглы устилали тропу под ногами Дариуса. Этот ветер шептал предостережения, едва различимые, но настойчивые, как шорох страниц древней книги, которую никто не открывал веками. Дариус остановился у ручья, чьи воды журчали тихо, но неумолимо, пробивая себе путь сквозь камни, покрытые зелёным мхом. Он опустился на одно колено, с трудом сдерживая стон от боли в натруженных ногах, и погрузил руки в воду. Ледяной холод обжёг кожу, пробежал по венам, словно желая вырвать его из оцепенения, напомнить, что он всё ещё жив, всё ещё идёт. Вода была кристально чистой, отражая слабое мерцание свитка, и в её глубине мелькали тени — то ли рыбы, то ли иллюзии, рождённые усталым разумом. Дариус поднял взгляд к горам, чувствуя, как их безмолвная мощь давит на него, и в этот момент его мысли прервал образ, яркий и внезапный, как вспышка молнии.
Элинор.
Её лицо возникло перед глазами так ясно, что он почти ощутил тепло её дыхания. Он вспомнил её черты — исхудалые словно от долгого пути, с тенями под глазами, но озарённые внутренним светом, который невозможно было погасить. Её волосы, тёмные и спутанные, падали на плечи, а в глазах, глубоких, как лесные озёра, горела смесь решимости и тревоги. Он услышал её голос, дрожащий, но твёрдый, каким она сказала: «Мы идём вместе, даже если ты не хочешь этого слышать». Тогда, в Зале Забытых Сказаний, он отвернулся, стиснув зубы, не желая принимать её слова, боясь того, что её присутствие могло значить для них обоих. Но сейчас эти слова звучали в нём, как клятва, вырезанная на камне, как зов, от которого невозможно было отвернуться. Они проникали в его душу, заставляя сердце биться быстрее, а пальцы сжимать свиток так, что суставы побелели.
Он не знал, сколько часов или дней провёл в пути — время в этом лесу текло иначе, растворялось в бесконечной череде шагов и шорохов. Но внезапно его взгляд уловил слабый отблеск света впереди. Дариус замедлил шаг, прислушиваясь к треску веток под ногами, и вскоре вышел к небольшой поляне, где среди деревьев горел костёр. Пламя танцевало на сухих ветках, отбрасывая длинные тени, которые извивались по земле, словно живые. У огня сидел силуэт — неподвижный, будто высеченный из мрака. Это был человек, но его присутствие казалось чем-то большим, чем просто человеческое. Лицо незнакомца скрывал глубокий капюшон, из-под которого виднелись лишь глаза — два тлеющих уголька, отражавших свет костра. Его мантия, тёмная, почти сливающаяся с ночью, была покрыта вышитыми рунами — древними, извилистыми, словно следы давно исчезнувших рек. Эти символы слабо светились, пульсируя в такт пламени, и от них исходил едва уловимый шёпот, как будто они хранили в себе обрывки заклинаний, произнесённых тысячелетия назад.
Дариус приблизился, чувствуя, как воздух вокруг становится гуще, словно сам лес ощущал присутствие этого странника. Его шаги замедлились, сердце забилось чаще, а рука невольно сжала свиток крепче. Незнакомец поднял голову, и его взгляд, острый и пронизывающий, остановился на свитке. В этот момент по поляне прошёл слабый гул — не звук, а вибрация, от которой задрожали листья на деревьях и пламя костра на миг замерло. От странника исходило нечто древнее, почти потустороннее, как будто он был не человеком, а осколком ушедшего мира, сохранившимся вопреки времени.
— Я знаю этот знак, — произнёс он, и его голос был низким, глубоким, словно эхо каменных залов, скрытых под землёй. Каждое слово падало тяжело, как камень в бездонный колодец, и в то же время обволакивало, будто дым. — Свиток из Зала Забытых Сказаний. Он приведёт тебя к храму. Но берегись.
Он замолчал, и тишина, последовавшая за его словами, была почти осязаемой. Дариусу показалось, что даже ветер стих, а пламя костра замерло, ожидая продолжения. Странник смотрел в огонь, и отблески плясали на его мантии, подсвечивая руны, которые, казалось, шевелились, словно живые. Затем он заговорил снова, медленно, будто каждое слово вынималось из глубин памяти мира:
— Храм примет тебя. Но не обольщайся. Истина, что ты ищешь, не склоняется перед силой, не поддаётся мечу или заклятию. Она ждёт не тех, кто побеждает, а тех, кто слышит. Только тот, кто готов взглянуть в себя — в свои страхи, в свои сомнения, в свою суть, — сможет постичь её. Ты идёшь за ответами, но готов ли ты к вопросам?
Его голос нёс в себе усталость веков, как будто он говорил не от себя, а от имени тех, кто давно обратился в прах. Дариус почувствовал, как по спине пробежал холод, не от ветра, а от осознания, что перед ним стоит нечто большее, чем человек. Этот странник был словно мост между эпохами, несущий в себе шёпот исчезнувших цивилизаций, боль тех, кто шёл этим путём до него, и предупреждение о том, что цена истины может оказаться выше, чем он готов заплатить.
И вдруг странник исчез. Не встал, не растворился в тенях — просто перестал быть. Одно мгновение он сидел у костра, а в следующее его место заняла пустота. Лишь слабый запах пепла, дрогнувшее пламя и лёгкий шорох ветра подтверждали, что он был здесь. Дариус моргнул, пытаясь осознать, что произошло, но его разум отказывался находить объяснение. Он опустился на колени у костра, чувствуя тепло огня на лице, и в этот момент мир вокруг него дрогнул.
Перед глазами вспыхнули видения — стремительные, яркие, как молнии в грозовом небе. Он увидел, как из пустоты рождается мир: как из сияющего хаоса возникают первые контуры земли, как огонь и вода сражаются за пространство, выбрасывая клубы пара и искры. Он видел, как в бесконечном небе зажигаются звёзды, вспыхивают и гаснут, оставляя за собой шлейфы света. Он чувствовал себя свидетелем Сотворения, стоящим на грани времени. Перед ним мелькали силуэты гигантов — огромных, сотканных из света и тени, — возводящих первые храмы, чьи шпили пронзали облака. Он слышал имена, произнесённые на языке, которого не знал, но который резонировал в его душе, как эхо забытой песни. Но видения исчезли так же быстро, как появились, рассыпались в пыль, оставив лишь дрожь в теле и ощущение, что ему показали нечто огромное, но не дали ухватить его.
Дариус остался один у тлеющего костра, глядя на угли, которые медленно угасали, покрываясь серым пеплом. Вокруг него лес снова ожил — ветер зашумел в ветвях, где-то вдалеке ухнула сова, а ручей продолжал своё тихое журчание. Но слова странника не покидали его, ложась на душу тяжёлым грузом. Он не мог уснуть. Ночь тянулась бесконечно, и он провёл её в раздумьях, сидя у костра, подбрасывая в огонь сухие ветки, которые трещали и шипели, выпуская тонкие струйки дыма. Он думал о долге, что вёл его вперёд, о любви, что тянула назад, о цене, которую он готов был заплатить — и о той, которую не мог принять, если она означала потерю Элинор. Её образ возвращался к нему снова и снова — её голос, её взгляд, её рука, сжимающая его в тот момент, когда он хотел уйти один. Она была для него якорем, удерживающим в этом мире, и парусом, толкающим вперёд.
Когда первые лучи рассвета пробились сквозь ветви, окрашивая небо в бледно-серый цвет, Дариус поднялся. Его тело протестовало — ноги дрожали, спина болела, а руки казались свинцовыми. Но он продолжил путь. Тропа становилась круче, земля под ногами сменилась каменными осыпями, где каждый шаг грозил падением. Деревья редели, их голые стволы уступали место скалам, покрытым трещинами и пятнами лишайника. Ветер стал яростнее, хлеща по лицу, словно пытаясь остановить его, вырвать свиток из рук. Горы приближались, их вершины терялись в низких облаках, и Дариус чувствовал, как земля под ним испытывает его решимость. Внутри него разгорался конфликт — любовь к Элинор против долга перед миром, человечность против судьбы. Каждый шаг становился вопросом: может ли он быть просто человеком, а не инструментом древних сил? Каждый вдох — выбором между тем, что он хотел, и тем, что должен был сделать.
И вдруг он услышал шорох за спиной — лёгкий, но отчётливый, как звук шагов по камням. Дариус замер. Он медленно обернулся, и его дыхание остановилось.
Элинор.
Она стояла в нескольких шагах от него, бледная, с растрёпанными волосами, которые ветер трепал, как знамя. Её плащ, потёртый и запылённый, колыхался на ветру, а в руках она сжимала посох, вырезанный из тёмного дерева. Её лицо было усталым, с тёмными кругами под глазами, но взгляд — ясный, горящий решимостью, как огонь, который невозможно погасить. Она шла за ним, скрываясь в тенях леса, и теперь не пряталась больше. Её дыхание было тяжёлым, но ровным, грудь поднималась и опускалась в ритме, который говорил о её упрямстве и силе.
— Вернись, — сказал Дариус, и его голос прозвучал жёстко, почти грубо, но в нём дрожал страх, который он не мог скрыть. — Это не твой путь, Элинор. Это может быть конец. Ты не понимаешь, с чем мы столкнёмся впереди. Пожалуйста, вернись.
Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень боли, но тут же сменилась стальной уверенностью. Элинор шагнула вперёд, её посох стукнулся о камень, и звук эхом разнёсся по склону.
— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — ответила она, и её голос, хоть и дрожал от усталости, был твёрд, как скала под их ногами. — Я знала, куда иду, когда покинула Зал Забытых Сказаний. Я знала, что не будет дороги назад. Ты думаешь, я следовала за тобой слепо? Нет, Дариус. Я выбрала этот путь, потому что он мой так же, как твой.
Она замолчала, опустив взгляд, а затем медленно протянула руку. В её ладони лежал камень — небольшой, гладкий, с выгравированным символом её рода, который слабо светился голубоватым светом. Этот свет отразился на её лице, высветив каждую черту, и отбросил странную тень между ними, словно нечто древнее и могущественное смотрело на них из глубины веков. Дариус почувствовал, как его сердце сжалось. Этот камень был не просто реликвией — он был доказательством того, что её путь переплетён с его судьбой не случайно, что их связывает нечто большее, чем они могли понять.
Он опустил взгляд на камень, затем снова посмотрел на неё. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
— Ты можешь погибнуть, Элинор, — сказал он тихо, но в его голосе звучала буря эмоций — страх, гнев, отчаяние. — И я не смогу защитить тебя, если что-то пойдёт не так. Я не вынесу этого. Ты должна уйти. Ради себя. Ради меня.
Она шагнула ближе, и её глаза, полные решимости, встретились с его взглядом. Элинор покачала головой, и её голос стал твёрже, как удар молота о наковальню.
— Я погибну, если потеряю тебя, — перебила она, и в её словах не было ни тени сомнения. — Не от меча, не от заклятия, Дариус. Изнутри. Ты думаешь, я смогу вернуться, жить там, зная, что ты идёшь один навстречу чему-то, что может тебя уничтожить? Я не из тех, кто остаётся позади и мирится с этим. Я не могу. И не хочу.
Дариус отступил на шаг, потрясённый её словами. Он искал в её лице хоть намёк на неуверенность, на слабость, но видел только ясность, чистую и непреклонную, как утренний свет. Она подошла ещё ближе, медленно, будто давая ему время отвернуться, отступить — но он не мог. Её лицо было спокойным, и голос опустился до шёпота, мягкого, но проникающего в самую душу:
— Потому что я люблю тебя, Дариус. Не потому, что ты можешь изменить мир, не потому, что ты избранный или герой. А потому что ты уже изменил мой мир. Своей верой, которая не гаснет, даже когда всё рушится. Своей болью, которую ты несёшь молча. Тем, как ты смотришь на невозможное и всё равно идёшь вперёд, даже когда ноги подкашиваются.
Она остановилась в шаге от него, и теперь между ними не было ничего — ни ветра, ни камня, ни страха. Только её слова, звучащие как откровение.
— Я не боюсь идти с тобой, — продолжила она, и её голос стал чуть громче, но всё ещё мягким, как прикосновение. — Бояться — это значит терять тебя. А я не могу позволить себе ещё одну потерю. Не такую. Я потеряла слишком многое в жизни. Но тебя я терять не стану. Не по своей воле.
Эти слова ударили в него, как стрела, но вместо боли он почувствовал тепло, разливающееся внутри. Это не был зов разума, не холодная логика долга — это было нечто большее, глубже. Суть. Вера. Он смотрел на неё, и в этот момент между ними возникла связь — не магическая, не навязанная судьбой, а живая, настоящая, как дыхание, как ритм их сердец, бьющихся в унисон. Он видел её душу — холодную, чёткую структуру Менлоса, древней системы магии, что текла в её крови. Вокруг этой структуры вились наслоения силы, отвергнутые системой, но в центре, как крошечная искра, горела магия, свободная, тёплая, живая. Именно эта искра связывала их, и через неё он чувствовал силу, которой не замечал раньше. Любовь не была слабостью — она была источником, точкой равновесия, напоминанием о том, зачем он идёт.
Он понял и другое: её врождённая связь с Менлосом, её дар, могли стать ключом к тому, что ждало их впереди. Их силы были разными, но дополняли друг друга, как свет и тень. Их судьбы не шли параллельно — они переплетались, становясь единым целым.
Дариус протянул руку, и его пальцы коснулись её ладони. Это прикосновение было простым, но в нём было больше силы, чем в любом заклинании, больше правды, чем в словах странника. Их руки сжались, и он почувствовал, как её тепло прогоняет холод, что сковывал его всё это время.
— Тогда мы идём вместе, — сказал он наконец, и его голос был твёрд, но в нём звучала нежность, которой он не ожидал от себя. — Не вслед, не вперёд. Рядом.
Элинор кивнула, и слабая улыбка тронула её губы — первая за многие дни. Она сжала его руку сильнее, и в её глазах мелькнула искра облегчения.
Они повернулись к горам, чьи вершины теперь вырисовывались яснее в предрассветной дымке. Небо над ними светлело, окрашиваясь в оттенки серого и бледно-розового, а ветер, всё ещё холодный, нёс с собой запах снега с вершин. Тропа впереди была узкой, усыпанной острыми камнями, но они шли вперёд, шаг за шагом, поддерживая друг друга. Вокруг них мир просыпался — где-то вдалеке закричала птица, первые капли росы заблестели на траве, а горы, молчаливые и древние, шептали имена тех, кто когда-то решился на невозможное.
Их путь только начинался, и впереди ждали испытания — храм, истина, жертвы. Но они шли. Вместе.