— Машка, ты что, совсем с катушек съехала? Посуда с утра стоит немытая!
Галина Николаевна влетела в квартиру как ураган. Связка ключей звякнула о пол — она бросила их небрежно, как будто вернулась домой.
Маша поднялась с дивана, где лежала с градусником во рту. Голова раскалывалась, горло саднило, но свекровь не замечала этого. Или делала вид, что не замечает.
— Я болею, Галина Николаевна. Завтра помою.
— Болеешь? — свекровь скривилась, как будто услышала плохую шутку. — А дети что будут есть? Из грязных мисок, как собачки?
В детской зашуршали одеяла. Четырехлетний Максим выглянул в коридор:
— Мама, тётя Галя опять ругается?
— Не тётя, а бабушка! — рявкнула та. — И я не ругаюсь, а объясняю твоей матери, как нужно содержать семью.
Маша зажмурилась. Сейчас начнётся обход территории. Свекровь проверит углы на наличие пыли, заглянет в холодильник, найдёт ещё дюжину поводов для претензий.
— А где твой муж? — Галина Николаевна уже шла к кухне, цокая каблуками по паркету.
— На работе.
— Ясное дело. Мужики пашут, а бабы дома прохлаждаются. В наше время через неделю после родов на завод выходили. А вы тут...
Маша не слушала. Лекцию о «нашем времени» она знала наизусть. Как Галина Николаевна одна вырастила троих детей, как вела хозяйство, как держала мужа в ежовых рукавицах.
— Матерь Божья, что у тебя тут творится! — вопль свекрови пронзил квартиру. — Машка, иди сюда!
Ноги подкашивались, но идти пришлось. В кухне Галина Николаевна застыла у раковины, указывая на мойку, словно на место происшествия.
— Что это значит? Сковорода в жире плавает, кастрюля — чёрная от гари! Ты что, собираешься травить детей?
— Я же говорю, что болею. Температура тридцать восемь.
— Температура! — всплеснула руками свекровь. — Я с воспалением лёгких по дому ползала, а ты из-за насморка театр устраиваешь. Больная не больная, а семью кормить надо. И кормить чисто!
Маша прислонилась к дверному косяку. В висках стучало.
— Где тряпки? Давай, мой сейчас же. При мне помоешь, может, наконец научишься.
— Сама справлюсь.
— Как же, видели мы, как ты справляешься. Нет уж, теперь под присмотром. А то опять на скорую руку, и завтра снова этот позор.
Горячая вода обжигала руки, пар поднимался к лицу. Галина Николаевна нависала сбоку, контролируя каждое движение:
— Губку держишь неправильно. Вот так, круговыми движениями. И средства не жалей, оно же не золотое.
Маша оттирала пригоревшую кастрюлю, а свекровь не умолкала:
— Одноклассница Серёжи вышла замуж — любо-дорого посмотреть! Квартира блестит, детки как с картинки. А тут... — она с отвращением оглядела кухню. — Честно говоря, не понимаю, чем ты очаровала моего сына.
Мочалка выскользнула из рук и плюхнулась в пену.
— Растяпа. Давай я сама помою, а то мы тут до ночи простоим.
Галина Николаевна бесцеремонно оттолкнула Машу от раковины.
— Стой рядом, смотри, как настоящая хозяйка работает.
Из детской донеслось хныканье. Максим звал маму, Аня подхватывала плач.
— Слышишь? — свекровь обернулась с тарелкой в руках. — Дети голодают, а мамаша валяется на диване. И это называется материнским долгом?
Маша пошла к детям. Максим сидел на кроватке, размазывая сопли по щекам.
— Мам, я кушать хочу. И Аня тоже.
— Сейчас, котёнок.
Она подняла младшую. Аня обняла за шею цепкими ручонками, пахнущими детским кремом. Хоть кто-то её любит. Хоть кто-то не считает никудышной.
— Чем кормить-то собралась? — Галина Николаевна нависла в дверном проёме. — Холодильник пустой, как душа грешника. Опять макароны с сосисками?
— Каша есть. Вчера сварила.
— Вчерашняя? — свекровь скривилась, будто услышала ругательство. — Детям несвежее нельзя. Сбегай в магазин, купи человеческой еды.
— Я больная. И каша хорошая, в холодильнике стояла.
— Больная! — голос зазвенел металлом. — А детей кто растить будет? Кто за ними глядеть? Материнство, милочка, не по расписанию.
В горле пересохло. Маша поставила Аню, побрела на кухню разогревать еду. Руки тряслись — температура или злость, не разобрать.
— Кастрюльку сначала помой, — приказала свекровь. — Видишь, какие разводы? В грязной посуде готовить — детей травить.
— Галина Николаевна, я сама...
— Сама! — та фыркнула. — Видели, как ты сама. Неси сюда, покажу, как по-человечески моют.
Маша безропотно протянула кастрюльку. Свекровь взяла, покрутила под светом:
— Кошмар. Ты хоть знаешь, что такое гигиена? Или мать не научила?
— Мамы не стало, когда мне было шестнадцать.
— То-то и оно. Потому и не умеешь хозяйничать. Слава богу, я рядом — хоть внучат по-людски выращу.
Что-то оборвалось внутри. Тонкая ниточка, которую тянули два года.
— Что вы сказали?
— Внучат выращу, говорю. Кому-то же детей уму-разуму учить.
— А я?
Галина Николаевна уставилась на неё с удивлением:
— Ты мать, само собой. Только какая из тебя мать, если сама несмышлёная?
"Несмышлёная". Маша медленно подошла к столу. Ключи свекрови лежали рядом с солонкой — небрежно брошенная связка власти.
— Галина Николаевна, — голос прозвучал на удивление ровно. — Вы знаете, что такое чужой дом?
— Чужой? Какой чужой? О чём ты вообще?
Маша взяла ключи. Потяжелели вдруг, как гири.
— Это мой дом. Моя семья. Мои дети.
— Твои? — свекровь всплеснула руками. — Да они внуки мои! Серёжины! Моя кровь!
— И моя тоже.
Маша развернулась к двери. В голове стояла странная тишина — впервые за два года.
— Куда ключи несёшь? Положи сейчас же!
— Не положу.
Дверь открылась легко. Мусоропровод напротив — чёрная пасть, пожирающая чужую власть над её жизнью.
— Что творишь? Одумайся!
— Думала два года. Надумалась.
Крышка мусоропровода поднялась с металлическим скрежетом.
— НЕ СМЕЙ! ЭТО МОИ КЛЮЧИ!
— Были ваши.
Связка исчезла в темноте. Где-то далеко внизу жалобно звякнула.
— ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?! КАК Я ТЕПЕРЬ... МОИ ВНУКИ!
— Если захотите увидеть внуков — позвоните и попросите разрешения. Вежливо.
Галина Николаевна металась по площадке, всплёскивая руками:
— Серёжа тебя убьёт! Узнает — и на улицу выставит! Я ему всё расскажу!
— Расскажите. Мне уже всё равно.
Маша закрыла дверь. В коридоре столпились дети — испуганные, растерянные.
— Мама, а что с бабушкой? — прошептал Максим.
— Бабушка ушла домой. А мы сейчас покушаем.
За дверью ещё долго слышался возмущённый крик, потом цоканье каблуков по ступенькам.
В квартире наступила тишина. Настоящая, живая тишина — впервые за два года.
Маша прислушалась к ней и вдруг поняла: она дышит свободно.
Серёжа вернулся в половине седьмого. Ключом открыл — у него-то ключи при себе.
— Привет, — буркнул, стягивая куртку. — Как дела? Мама заходила?
Маша раскладывала тарелки. Дети в гостиной играли в конструктор — тихо, без истерик.
— Заходила.
— Ну и как? Опять цирк устроила?
Он прошёл в кухню, полез в холодильник. Как обычно — не взглянул на неё, не поинтересовался самочувствием.
— Серёж, присядь. Поговорить надо.
— Угу. — Достал йогурт, хлебнул из стаканчика. — Слушаю.
— Я выбросила ключи твоей мамы.
Йогурт брызнул на стол. Серёжа закашлялся:
— Что ты сказала?
— Ключи от нашей квартиры больше у неё нет. Хочет прийти — пусть звонит и договаривается.
— Ты что, рехнулась? — голос сорвался на визг. — Это же мать! Она...
— Она позавчера рылась в корзине с грязным бельём. Учила меня, как стирать трусы.
Серёжа замер с йогуртом в руке.
— А сегодня сказала детям, что я плохая мать. Что воспитывать внуков будет она, потому что я дура набитая.
— Мама просто переживает за внуков...
— Твоя мама не переживает. Она захватывает территорию.
Серёжа поставил стаканчик, опустился на табуретку. Потёр виски.
— Маш, ну так нельзя. Она пожилой человек, одинокая...
— А я молодая и тоже хочу побыть одинокой. В собственном доме.
— Но ключи зачем выбрасывать? Могла просто поговорить с ней.
— Два года говорила. Она не слышит. Или не хочет слышать.
Серёжа встал, заметался по кухне. В профиль точь-в-точь мать — такая же складка у рта.
— Она меня одна подняла. Отец свалил, когда мне пять было. Мать всю себя в меня вложила.
— Знаю. Ты сто раз рассказывал.
— Тогда поймёшь — я не могу её бросить.
— А меня можешь?
Он остановился:
— Ты при чём?
— А кто я? Жена или временная жилица?
Помолчали. Из гостиной слышался детский лепет — Аня что-то объясняла кубикам.
— Маш, — Серёжа присел рядом. — Давай так: мама будет предупреждать, когда идёт. Реже приходить. А ключи... ну зачем их было выкидывать?
— Потому что она не удержится. Ключи в кармане — значит, будет контролировать, проверять, командовать.
— Хорошо, пусть ключей не будет. Но я не скажу маме, что жена её выставила.
— Тогда скажи, что муж границы установил.
Серёжа скривился:
— Это враньё.
— Враньё — это когда ты женился, но остался маминым сынком.
— Маш, не надо. Не заставляй выбирать.
— Не заставляю. Ты два года назад выбрал. Только мне об этом не сообщил.
Серёжа подошёл к окну. Стекло отражало кухонный свет — тёплый, домашний.
— А если я... не справлюсь? Не смогу ей объяснить?
Маша посмотрела на его затылок. Раньше казалось — надёжный, сильный. А оказался просто упрямый.
— Тогда собирайся к маме. Живите вдвоём — ты и её планы насчёт твоей правильной жены.
— Серьёзно говоришь?
— Серьёзно. Мне тридцать, Серёж. Хочу чувствовать себя дома женщиной, а не стажёркой на испытательном сроке.
— А дети?
— Дети останутся со мной. С тобой видеться будут — если сам захочешь, а не мама решит.
Серёжа вернулся к столу, сел, подпёр голову руками:
— Блин, Машка... Как всё запуталось...
— Ничего не запуталось. Просто ты привык, что я молчу.
Он посидел ещё минуту, потом встал и пошёл к телефону.
— Алло, мам? Серёжа... Да, нормально всё... Слушай, приехать бы тебе. Поговорить надо...
Маша ушла в гостиную. Дети соорудили из диванных подушек шалаш и сидели внутри, что-то шепча.
— Мама, иди к нам! — махнул рукой Максим. — Мы домик строим. Только для нас, чужих не пускаем.
Маша протиснулась в подушечную крепость, обняла детей. Пахло детским шампунем и печеньем.
За стеной Серёжа говорил с матерью — долго, терпеливо. Голос усталый, но твёрдый.
Получится у него или нет — неизвестно. Галина Николаевна характер имеет железный. Но это уже его проблемы. Маша своё сделала.
Впервые за два года дети засыпали в тишине. Без криков, претензий и хлопанья дверями.