В Окраинный, небольшую, затерянную в лесной глуши деревушку, я приехал в начале лета, к бабушке. Городская жизнь с ее вечной суетой и шумом успела порядком измотать, и я мечтал о тишине, о рыбалке на рассвете, о густых, смолистых запахах соснового бора, которые помнил с детства. Окраинный, казалось, был именно таким – заповедным уголком, где время текло неспешно, подчиняясь вековому ритму природы. Но была у этой идиллии и своя темная сторона – Черная Речка.
Она протекала по самой границе деревни, ленивая, темная, с илистыми, заросшими камышом берегами. Вода в ней была почти черной от торфяных взвесей, а по краям, особенно ближе к старому лесу, начинались коварные трясины, затягивающие неосторожных. Бабушка, кладезь местных преданий и суеверий, с самого моего приезда строго-настрого запретила мне ходить к реке после заката.
«Там, Димочка, нечисто, – говорила она, понизив голос и опасливо крестясь. – Особенно ночью. Фонарщик там бродит».
«Какой еще фонарщик, бабуль? – пытался я отшутиться. – Электричества в деревне и то не везде хватает, а тут фонарщик с керосинкой».
«Не простой он фонарщик, – качала головой бабушка. – Нечисть это обманная. Светом своим манит, а заведет – не выберешься. Либо в топь, либо к речным тварям на поживу. Многих так сгубил, ох, многих…»
Я, конечно, слушал вполуха, списывая все на деревенские предрассудки. Двадцать первый век на дворе, какие фонарщики, какая нечисть? Но что-то в ее голосе, в ее испуганных глазах заставляло относиться к этим рассказам если не с верой, то с осторожностью.
Первые недели прошли спокойно. Я наслаждался деревенской жизнью, помогал бабушке по хозяйству, ходил в лес за грибами. К реке подходил только днем, и то старался держаться подальше от самых топких мест, помня о бабушкиных предостережениях.
Беда пришла неожиданно. В деревню на выходные приехала компания молодежи из райцентра – шумные, веселые, немного бесшабашные. Вечером устроили гулянку с песнями у костра на берегу Черной Речки, как раз там, где начинались самые опасные места. Я тоже был там, но, чувствуя какое-то необъяснимое беспокойство, ушел раньше. А один из них, парень по имени Вадим, самый горластый и смелый, решил, возвращаясь затемно, срезать путь по тропинке, идущей вдоль самой воды, через камыши. Больше его никто не видел.
На следующее утро вся деревня была на ногах. Искали, кричали, прочесывали берег. Нашли только его кепку, плавающую в черной воде у кромки трясины. Следы обрывались у самой топи. Старики качали головами, шептались про Фонарщика. Бабушка смотрела на меня с немым укором, и в ее глазах стоял такой страх, что мне стало не по себе.
Чувство вины – ведь я был там, мог бы попытаться отговорить Вадима – смешивалось с каким-то нездоровым любопытством и почти мальчишеским желанием доказать, что все это – ерунда, выдумки. Я решил сам пройтись вечером вдоль реки. Взял мощный светодиодный фонарь, нож в карман – так, на всякий случай.
Смеркалось быстро. Черная Речка становилась действительно черной, ее неподвижная гладь отражала последние отблески заката, как разбитое зеркало. Поднялся легкий туман, цепляясь за прибрежные кусты и камыши. Стало сыро и холодно. Я шел медленно, внимательно осматриваясь, стараясь не сойти с едва заметной тропинки.
И тут я его увидел. Далеко впереди, там, где тропа почти терялась в зарослях и начиналась болотистая низина, мерцал слабый, желтоватый огонек. Он покачивался из стороны в сторону, будто кто-то нес старинный фонарь. Сердце у меня екнуло. Неужели правда?
«Эй, кто там?» – крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Тишина. Только шелест камыша и тихое чавканье воды где-то рядом. Огонек продолжал медленно двигаться, удаляясь от меня вглубь болот. Иногда он останавливался, будто ожидая.
Во мне боролись два чувства: страх и какое-то отчаянное, почти болезненное любопытство, подогреваемое желанием разгадать тайну исчезновения Вадима. Я сделал несколько шагов вперед, потом еще. Фонарщик был все так же далеко, его свет манил, обещая то ли разгадку, то ли…
Я шел за ним, стараясь держаться твердой земли, но тропинка становилась все уже, а почва под ногами – все более зыбкой. Туман сгущался. Воздух стал тяжелым, пахло тиной и чем-то сладковато-приторным, от чего слегка кружилась голова. Мой мощный фонарь выхватывал из мглы лишь небольшие участки тропы, а дальше – все тонуло в молочной пелене, в которой одиноко мерцал тот, другой, обманчивый свет.
Я почти догнал его. Теперь я мог различить неясный, сгорбленный силуэт, держащий в руке старинный фонарь с тусклым, дрожащим пламенем внутри. Фигура была неподвижна, обращена ко мне спиной.
«Послушайте! – крикнул я. – Вы не видели здесь парня…»
Фигура медленно начала поворачиваться. И в этот момент я понял, что совершил ужасную ошибку. Земля под моими ногами предательски хлюпнула, и левая нога по щиколотку ушла в холодную, засасывающую жижу. Трясина!
Я попытался выдернуть ногу, но она лишь глубже уходила в топь. Паника ледяной волной накрыла меня. Я посмотрел на Фонарщика. Он стоял в нескольких шагах, на небольшом островке суши, и его фонарь освещал теперь не только его самого, но и меня, барахтающегося в болоте.
Лица я по-прежнему не мог разглядеть – оно было скрыто в тени от навершия фонаря. Но я увидел его руку. Длинную, неестественно тонкую, с пальцами, похожими на сухие, скрюченные ветки. Эта рука медленно, почти издевательски, манила меня к себе, вглубь трясины. А из-под капюшона, или что там было у него на голове, донесся тихий, сухой смешок, похожий на шелест сухих листьев. И в тусклом свете его фонаря я увидел два тускло светящихся уголька – его глаза. В них не было ничего человеческого – только холод, пустота и древняя, как сама эта река, злоба.
Я понял, что это ловушка. Что Вадим, скорее всего, закончил свой путь именно здесь. И что я – следующий.
Меня охватило отчаяние. Нога уходила все глубже, топь уже была по колено. И тут я вспомнил бабушкины слова: «Нечисть обманная… светом манит…». И еще что-то… что-то про то, чего боится нечисть. «Свет истинный ее слепит, а слово Божье – жжет». Слова Божьего я не знал. Но свет… У меня был свой фонарь, мощный, светодиодный.
Собрав последние силы, я выхватил его из кармана и, направив луч прямо на Фонарщика, нажал на кнопку.
Яркий, холодный сноп света ударил по темной фигуре. Раздался пронзительный, нечеловеческий визг, полный боли и ярости. Фонарщик отшатнулся, его собственный фонарь закачался и с дребезгом упал в грязь, погаснув. Фигура его на мгновение потеряла очертания, стала более прозрачной, более чудовищной – я успел заметить какие-то перепончатые отростки, длинную, зубастую пасть – а затем метнулась в сторону реки и с плеском исчезла в черной воде.
Я остался один, в темноте, по пояс в трясине. Но визг Фонарщика, кажется, придал мне сил. Я нашарил рукой свой фонарь, который выронил от неожиданности, включил его снова. Луч выхватил из темноты толстую ветку прибрежного куста. Кое-как, цепляясь за нее, обдирая руки, я с неимоверным трудом выбрался на относительно твердую землю.
Обратно в деревню я бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, но не останавливаясь ни на секунду. Бабушка, увидев меня, мокрого, грязного, трясущегося от пережитого ужаса, только ахнула и перекрестилась.
Пропавшего Вадима так и не нашли. Его имя пополнило длинный список тех, кого забрала Черная Речка и ее Фонарщик.
Я уехал из Окраинного на следующий же день. И больше никогда туда не возвращался. Но та ночь навсегда оставила свой след в моей душе. Я до сих пор боюсь темноты у воды. И каждый раз, видя вдалеке одинокий огонек, будь то фонарь на пустынной улице или свет в окне далекого дома, я чувствую, как по спине пробегает ледяной холодок.
Потому что я знаю: не всякий свет ведет к спасению. Иногда он лишь приманка, за которой скрывается древнее, безжалостное зло, терпеливо ждущее свою очередную жертву в непроглядной тьме у Черной Речки. И его фонарь все так же горит где-то там, в глубине болот, готовый указать путь в никуда.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика