Матушка произносила эту фразу так часто, что я, кажется, слышал её даже во сне.
Губа презрительно поджата, брови чуть приподняты — будто она только что разгадала великую тайну мироздания. А тайна эта оказалась до обидного глупа.
В тот день мы стояли в очереди в сберкассе. Окно работало только одно, и народ копился, как вода в забитой раковине.
Перед нами пожилая женщина с кошёлкой, набитой мелочью, медленно пересчитывала каждую копейку.
Кассирша, бледная от усталости, щёлкала счетами, а матушка уже постукивала каблучком по грязному линолеуму.
— Опять, — прошипела она, — сразу видно, что мужик делал.
Я вздохнул, зная, что сейчас начнётся.
— Мам, ну почему обязательно мужик? Может, просто неудобно получилось…
— Неудобно? — она резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который я боялся видеть. — Ты посмотри вокруг! Очереди бесконечные, потому что одно окошко. Банкоматы вечно глючат. Двери в метро с такой силой хлопают, что каблуки отлетают. Это не «неудобно», это — сделано специально!
Я хотел возразить, но в этот момент кошёлка старушки опрокинулась, и монеты рассыпались по полу с веселым звоном.
Кассирша застонала. Матушка сжала губы. Я, недолго думая, опустился на колени и стал помогать собирать мелочь.
— Спасибо, сынок, — прошептала старушка, и её морщинистые пальцы дрожали.
Матушка смотрела на нас сверху вниз. В её взгляде мелькнуло что-то странное - не злость, нет. Скорее… дикон недоумение.
Когда мы вышли на улицу, солнце било в глаза, и я зажмурился.
— Ты всегда так? - раздражённо спросила она меня.
— Как? - не понял я.
— Бросаешься помогать. Даже когда не просят, - пояснила она.
Я пожал плечами.
— Ну и что в этом плохого? - удивился я. - Помог старушке...
Она не ответила, только крепче сжала сумку. Мы шли молча, пока не наткнулись на сломанный светофор.
Он мигал желтым, и машины нерешительно ползли вперед, будто боялись сделать лишнее движение.
— Сразу видно… — начала матушка, но глянула на меня и запнулась.
Я посмотрел на неё:
— Что? Кто делал? А?
Она вдруг улыбнулась - не злобно, а как-то устало.
— Да чёрт его знает, - ответила она улыбаясь мне в ответ. - Может, и не мужик.
Я остолбенел. За всю мою жизнь она впервые усомнилась в своей теории.
Вечером, за чаем, я рискнул спросить:
— Мам, а почему ты всегда думаешь, что всё плохое — от мужчин?
Она отставила чашку, и фарфор звонко стукнул о блюдце.
— Потому что… — она задумалась, — потому что мой отец бросил нас, когда мне было пять. Потому что начальник на первой работе выжил меня со службы, когда узнал, что я беременна. Потому что… — голос её дрогнул, — потому что твой отец тоже ушёл.
На её глазах блеснули слёзы. Я не знал, что сказать.
— Но я же остался, — наконец выдавил я и обнял её за плечи.
Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то новое — может, надежда.
— Да. Ты остался, - произнесла она и глубоко вздохнула.
На следующий день сломанный светофор починили. Матушка, проходя мимо, только хмыкнула, но фразу не произнесла.
А я впервые задумался: "А что, если мир ломается не из-за того, кто его делает, а из-за того, кто не пытается починить?"
