Ох и погоды в наших богоспасаемых краях, ребята. Третий день бурагон такой, что волосы со скальпа сдувает.
Не то что лепестки с роз моих. Особенно арочных. Высота-то приличная.
Двадцать метров в секунду гонит, да с пылью, да по жаре в тридцать градусов.
Так мало ему, он ещё и плети розовые треплет и вытягивает. Хожу по вечерам, когда хоть немного угомоняется, подвязываю.
Все руки изодрала. В перчатках подвязывать мне неудобно, работа тонкая. Вот и выглядят ручки так, будто стаю котов разнимала.
Ну да не привыкать сражаться. То с одним, то с другим, а то и со всеми скопом. С самой юности. Планида такая.
О руководителях, общаге и Марлезонском балете
Утро покрасило нежным цветом стены родной общаги и велело ехать на практику. На "мясак", как студенты окрестили мясокомбинат.
Общежитие наше находилось практически за городом. Стояло в поле чистом, возле клинического академгородка. Так и называлась - шестая общага на клиниках. Населена была исключительно будущими ветврачами, снизу доверху.
Девятиэтажная коробка, видимая ещё на подъезде к Ставрополю. Как перст указующий. Не было там тогда новостроек и районов, что появились позже.
Были инфекционная больница, вендиспансер и больница туберкулезная.
Оттого прозывался тот район в народе Бермудским треугольником.
Плюс наши клиники и общежитие, дом родной. Любили мы свою общагу, ребята. Она стоит отдельного рассказа и получит-таки его. Но потом.
Так как на отшибе жили студиозусы, добираться на городские занятия и практику на мясаке нужно было с пересадками.
В то утро, томимые недобрыми предчувствиями, решили девочки поймать такси с барского плечика. Скинулись вчетвером, махнули на обочине, загрузились и вперёд. Что нам стоит, когда стипуха только что получена!
Прибыли барышни прямиком ко входу мясака аккурат в тот момент, когда куратор наш из автобуса выходил.
Удачно встретились, ёшкин кот!
Куратором уже не Отвратительная Рожа был, но тоже не сказать, чтобы приятная.
Хоть и выглядел профессор интеллигентно и барственно, лицо медальное, волосы с благородной сединой, набриолиненные, взгляд снисходительно-усталый. Не говорит - вещает. Живая иллюстрация в энциклопедии, портрет учёного. Только это всё обман зрения, оптический.
Характер наставник наш имел мелочный, умишко невеликий, сплетни и дрязги обожал и сильно охоч был до молодых студенточек, сатир лощеный.
Обо всем этом рассказали нам старшие товарищи, со второго, третьего и прочих курсов. Чистую правду поведали, в чем не замедлили мы убедиться.
Вообще, студенческое братство в те годы было хрестоматийным.
Дружно жили студиозусы, крепко, по-братски, всегда горой стояли друг за друга и помогали обороняться в жизни новой, незнакомой и восхитительно-опасно-прекрасной.
В том числе и прозвища преподавателям лепили коллективно и передавали по эстафете молодому пополнению. Были те определения не в бровь, а в глаз.
У профессора-куратора тогдашнего погоняло тоже имелось - Казан.
От Казанова, вестимо. И от казана чугунного, из-за пустоголовости.
Столкнулись мы нос к носу с Казаном, вежливо поздоровались и наладились в проходную. Кишки не ждут. Точнее, ждут с нетерпением рук наших лилейных.
А Казан и говорит:
- Так, девушки. Вот вы, в очках, и вы, с хвостиком, - вы идёте со мной. Сигнал на вас поступил, будем разбираться.
И прошествовал величаво на мясокомбинат.
Переглянулись юные будущие ветсанэксперты, кивнули, понимая, что предчувствие их не обмануло, и пошли за преподом гуськом.
Привёл нас наставник в кабинет главного ветврача мясокомбината, а там уже Тётя-мастер сидит, полная достоинства, ехидного предвкушения и кишечного содержимого. Вот-вот через край всё это добро хлынет, по кандибоберу видим.
Вальяжно так Казан на место хозяина кабинета уселся, судейский парик поправил, фигурально выражаясь, и усталым мановением десницы повелел истице излагать.
Изложила Тётя-мастер смачно и со вкусом.
Про характер строптивый мой, про леность и дерзость, про высокомерие и тупоумие, прикрытую "сильно умностью" и очками замаскированную, поведала.
Про книжечки вечные и про то, что разлагаю я всех и вся, включая подругу, которая тоже не очень, но хоть помалкивает в фартук резиновый.
Правда, конечно, всё. Кроме лености и тупости. В этом меня даже злейшие враги обвинить не в силах.
А насчёт подруги - нет, характер у неё потверже моего, всю жизнь она мне опора и поддержка. Просто флегматичная была, спокойная, как танк.
Я же темперамент имела бешеный, особенно в юности великолепной. Помесь вулкана с сейсмографом - мгновенно на малейшее отклонение от правды, сплетни, глупость и воинствующее невежество реагировала.
Книги всё, они виноваты, кто ж ещё?
- Тебя сюда руками работать прислали! - извергалась Тётя-мастер под благосклонным взором Казана. - А не книжечки читать, фифа очкастая!
Стоим мы смиренно, слушаем и вспоминаем судилище послесакманное.
Вторая часть Марлезонского балета, значит, поняяяятно. Совершенно не страшно, только злость весёлая и противно малость.
Подруга меня за юбку тянет, молчи, мол, не время пока.
Молчу. Пока.
Тут надо небольшое лирическое отступление сделать, чтобы яснее читатель весь масштаб комедии оценил.
Писала я о бардаке и несуразице в родном чудесном универе. И о том, что на нашем потоке много студентов было. Самый большой курс за последние десять лет.
Ошалевшие от неразберихи и наплыва молодёжи, страждущей ветеринарии служить безоглядно, администраторы-наставники наши не знали, куда такое богатство применить.
На первом курсе-то из практик только виноградники положены студентикам, что со школьной скамьи прямиком прибыли. Кому восемнадцать лет, а кому и по шестнадцать всего.
По спецухе лишь со второго начинались сакманы, фермы и прочие мясокомбинаты.
Нам же досталось самое пекло. Курсу нашему, имею в виду. Он вообще наотличку был. Мало что нас, аборигенов, полны закрома, так ещё иностранных студентов аж три группы, из разнообразных, но в основном африканских государств.
Гоняли наставники нашего брата по всем практикам, поправ все нормы трудового законодательства.
После сакмана дотошная и противная я засела за учебники и пособия вышекурсников. И выяснила, что ни в коем случае студенты-первокурсники на мясак допускаться не должны.
Но помалкивала, интересно же!
Да и что и кому бы доказала юная "сильно умная" барышня?
Сказали работать - работаем, товарищи.
Со мной можно отлично ладить. Только не стоит плевать мне в кашу.
Тётя-мастер же, уязвленная всем подряд, включая бунт работниц на палубе её кишечной вотчины, всю кашу мне заплевала.
Ещё и Казан, наставник так называемый, нет бы окоротить кандибобер, с наслаждением склоку эту поддержал.
Тьфу ты, пропасть! Опять шпаги наголо, багинеты примкнуть, знамена расчехлить и в бой!
Тётя-мастер от кишечного содержимого освободилась, улыбается победно, аж морда блестит от удовольствия.
Но молчу я, молчу, товарищи, понимая, что чего с тёти взять? Надо профессора выслушать, оне вердикт выносят.
Оне и вынесли.
Ему бы, неумному, всю эту бадягу притушить и ликвидировать, тётю успокоить и заверить в неизменной поддержке и понимании. Да на рабочее место отправить ласково. Мол, Шура, вы кажется числитесь в бухгалтерии?
Казан же, приняв вид вершителя студенческих судеб, изрек:
- Я поставлю вопрос о вашем исключении в деканате. Нам такие студенты не надобны. Которые на работу на такси ездят. Не наши вы люди, не наши. Подругу же вашу помилуем, ясно, что по слабости ума и характера поддалась она вашему влияния тлетворному. Можете быть свободны! Завтра жду в деканате.
Нормально, Григорий? Только второй раз хохма, она уже не хохма.
Да и я, несмотря на молодость сияющую, отлично обучаема была.
Каждый раз на одни грабли, это скучно, ребята. Разнообразие предпочитаю. Оттого они у меня неизменно новехонькие, тем более в жизни их не счесть.
Вышли мы из кабинета, сопровождаемые победительным тетиным взглядом и приказом подруге моей в цех бежать быстренько.
А я ж могу быть свободна, так?
Отлично, Константин! Вот и воспользуюсь, с полного разрешения начальства.
Кудри назад откинула, очки поправила, юбку, ярко-красную, как мулета матадора, обдернула и зацокала каблучками по тротуару, гордо неся головушку бедовую.
Куда? Об этом в следующий раз поведаю всем, кому интересно.
Ставрополье. Ногайские степи.