Олеся не планировала снимать занавески. Просто однажды утром, после очередной бессонной ночи, встал вопрос: стирать их или нет? И рука сама дёрнула штору вниз с карниза. Без драм. Без мыслей. Просто — всё. Хватит.
Малыш спал в коляске, раскорячившись, как лягушонок. Дышал тяжело, с посапыванием, как дед старый. Олеся смотрела на него и думала, что не чувствует ничего, кроме усталости. Ни счастья. Ни любви. Ни нежности. Как будто всё выключилось.
В кухне чайник снова закипал. Она забыла, включала ли его. В квартире пахло кисломолочным и пережаренным. Коврик под столиком был сбит, футболка мужа валялась на батарее, и в ней — почему-то — лежал носок. Один. Это бесило.
— Ты не видела мой второй? — в дверях появился Женя. Лохматый, в одних трусах, с телефоном в руке. Как будто с ним и спал.
— На кухне в батарее. В футболке.
— А. — Он исчез, даже не сказав спасибо.
Вот такие у них теперь разговоры. Фразы на минималках. И всё чаще ей казалось, что она разговаривает с пустотой. Не с человеком. А с его голограммой, уткнувшейся в экран.
Олеся села на подоконник, глядя в окно. Без занавесок было светло. Слишком. Соседний дом — как на ладони. Балкон Лидии Степановны, три кота у неё на подоконнике. Дальше — берёзы, между ними скамейка, где иногда пили пиво двое подростков. На окне снизу — фигурка ангела. У соседей справа сушились пелёнки. Всё видно. И она — как на сцене.
Но почему-то это не пугало. Наоборот. Будто кто-то наконец увидел, что ей плохо. Что она уже не может держать всё внутри.
— Олесь, а мама звонила. Сказала, чтобы ты не кормила из бутылочки, а грудью, — крикнул Женя из ванной.
Она не ответила. Просто встала и пошла в комнату. Там пахло памперсами и феном. Свекровь вчера мыла голову.
— Она не живёт с нами, — сказала себе Олеся вслух. — Она просто задержалась.
Но «задержалась» уже шесть недель.
Вечером пришла Варя — соседка с третьего этажа. Молодая, шумная, с синими ногтями и нескончаемыми историями про маникюрный бизнес.
— Ну как ты? — спросила она, уже стоя в прихожей. — Ты какая-то… ну, как будто на мели.
— Я и есть на мели. Эмоциональной и финансовой.
— Так. — Варя сунула ей в руку контейнер. — Курица с ананасами. Я всё равно себе много сделала. И пойдём завтра гулять, а? У тебя взгляд, как у той собаки из мультика про Бэмби.
— Я не сплю.
— Так гулять-то помогает. Я тебе отвечаю. Я когда рассталась с Димоном, вообще скакала по району, как козёл. Но помогло.
Олеся усмехнулась. Варя была из тех, кто заходит в душу, как кошка — в квартиру с открытой дверью. И остаётся. Без спроса.
Но на следующий день гулять они не пошли. Был ливень. Гром, ветер, окно заклинило — и весь день Олеся просидела дома. Женя работал из дома, что значило — сидел в наушниках и делал вид, что занят. Свекровь вязала. Малыш орал. И в какой-то момент ей показалось, что она сама сейчас закричит. Не от боли. От тишины в себе.
На третью ночь — она даже запомнила это число — раздался стук в окно. Олеся вздрогнула. Почти час ночи. Тишина. Малыш спал. Женя храпел. Она подошла — осторожно, босиком, в растянутой майке.
На подоконнике сидела Марина. Соседка снизу. Ей под сорок, сдержанная, всегда в чёрном.
— Прости, что без звонка. — Марина приподняла плед. — Просто я видела, ты шторы сняла. А это… это как крик.
— Я… не думала…
— Можно я просто посижу? Я торт принесла. Наполеон. Магазинный. Но всё-таки.
Олеся посторонилась. Они сидели на кухне. Марина укуталась пледом, смотрела на чашку чая, будто читала на дне будущее.
— Я тоже осталась с малышом одна. Три года назад. Только у меня муж — в запой ушёл. И всё. Исчез. Долги. Треснутый потолок. Никто не помог. Потому что я шторы не снимала. Понимаешь?
Олеся кивала. И в какой-то момент — просто заплакала. Не в подушку. Не в ванной. А вот так. В чужих объятиях. Горячо, громко, долго.
Марина гладила её по спине.
— Ты имеешь право. Просто устать. Просто не справляться. Просто просить помощи. Это не слабость.
Они сидели до трёх. Потом Марина ушла. А утром, когда Олеся открыла окно — на карнизе висел тюль. Белый, лёгкий, в мелкий горошек. И записка:
«Ты не одна. Просто иногда надо показать, что тебе плохо. И тебе помогут».
Тюль был сшит вручную. По краю — тонкая синяя строчка. Такая же, как на кофте Марины.
Олеся повесила занавески. Не потому, что стало легче. А потому что стало не так одиноко.