Это третья часть трилогии
-Первая За Мостом Радуги
-Вторая 9 жизней
Живем снова. Глава 18
На этот раз души появились на свет далеко друг от друга. Неужели ошибся с предположениями? О близости, обязательной встрече.
С одной стороны 250 км для большой страны вообще не расстояние, но для кошачьих лап – огромное. Теоретически в предыдущей жизни они даже сами могли друг до друга добраться, а тут – вряд ли. Тем интереснее.
Случилось рождение перед самой войной. С разницей в пару месяцев друг с другом.
На этот раз паре суждено было быть котом и кошкой, но при этом одинакового полосатого окраса. Как так? Что такое? Хранитель заволновался. Он был уже уверен, что окрас у этой парочки всегда «перевертыш». Стал быстрее читать дальше. Не могу себе как-то вообразить «перевертыш» у «шпротиков».
Первый котенок, то что кот начал свою жизнь на заднем дворе школы при матери, которая не то, чтобы была школьной кошкой, а скорее считала себя таковой, потому что сторожиха ее прикармливала, но в саму школу никогда не пускала, только в сторожку.
Баба Шура днем была уборщицей, а ночью сторожихой. В сторожке и жила, там и спала. Совмещать две должности было не сложно, потому что ну кто ночью в школу полезет? В те времена то? Не магазин.
Кошка Жулька, за жуликоватость так прозванная, к пристройке той и прибилась. Но вообще вольная была, гулящая. Каждые три месяца – котята. И страшные всегда такие. С точки зрения бабы Шуры. Сама кошки приятная – светло серая с белой грудкой и белым пятнышком на носу. А котята один неказистее другого. Или тощие полосатые, или черные или просто серые, как крысы.
Где таких котов берет? Видно «слаба на «передок»
и козлов всяких» рассуждала сама с собой баба Шура, с бабами тоже такое случается.
Сначала пристраивать котят пыталась. Ученикам, учителям предлагать. Кому такое добро надо, когда дома у всех кошки почти есть, да еще покрасивше.
Потом уж топила потихонечку, чтобы ребятишки не видели. Рано им еще всю правду жизни глядеть.
В этот раз кошка вообще где-то разродилась не знамо где. Пропала и все. Не видать. Потом голодная прибежала, тощая, поела и опять сбежала. А к вечеру принесла детей в дом. Троих. Все опять полосатые. Хоть бочку бери и соли.
Кстати о бочках. Бочки у бабы Шуры в хозяйстве не водилось. Но вот в той же школе вечерами Илья Витальевич, для детей Илья Витальевич, а для бабы Шуры просто «Илюша» кружок столярного дела для мальчишек вел. Чтобы навыки обретали, чтобы по улицам просто так лишний раз не слонялись.
Бабе Шуре 83 стукнуло, а Илюшке только 55, в сыны годится, не по отчеству же его величать.
Ему как-то черного кота предлагала, не взял, некогда сказал за ним уход осуществлять. Днем на фабрике, три вечера в неделю в школе.
Но в этот раз один пацаненок, самый пожалуй талантливый в группе, давай мастера уговаривать. Мол, у бабы Шуры опять котята народились. Илья засмеялся даже
-Это что баба Шура котят родила? Да ты что?
Мальчишка тоже понял, как это прозвучало и тоже смеяться начал.
-Да не она, Жулька евонная.
-Не евонная, а ее, опять грамоту плохо учишь?
-Да мне больше руками охота работать – оправдывался пацаненок.
-Одно другому не мешает. Правильно говорить и писать должен уметь каждый нынче. И то ж девчата засмеют.
Сам Илья образование достойное имел. Домашнее, неплохое.
Его дед владел небольшой мебельной фабрикой до революции, был образован, интеллигентен, дал образование трем сыновьям, а те уж внукам. Работа по дереву – семейное дело. Сам дед еще до больших политических перемен помер, фабрику у сынов отобрали, двое из страны убрались, а отец Ильи, младший значит сын, остался. И в новых условиях дело любимое продолжил. Да, не хозяин фабрики, не даже сын хозяйский, но лучший мастер.
И свой сын с ним. Потом уж бати на стало, остался Илья один. Нарождались у него еще два брата, да померли еще в детстве от детских хворей каких-то. Хворей тогда много разных было.
Илья и женат был, и двое дочек родил. Сына очень хотел, очень. Все думал, кому же умения свои передавать, семейное дело. Но дочки интереса к работе такой не проявляли, да и не женское это дело, сын так и не родился, не дал Бог, с женой тоже отношения вышли без гармонии.
Не мог никак от того, чтобы не работать и дома отказаться. Хобби имел. Когда в детстве книжку про пиратов прочитал, сразу попросил тогда еще деда пиратский корабль мастерить. Прямо в саду чтобы стоял. Дед уже плох был, да и дерева много бы пошло, уговорил внучка на бочонок от пиратского рома, будет он и табуретом, и столом, и в дом можно занести. И потом еще сундук для сокровищ пообещал, но его сладить уже не успели, дед слег.
Но когда бочонок делали тот попутно рассказывать начал, как люди бочки придумали, какими они сначала были, как и их чего их делали. И так это интересно стало, что с того самого дня, с того самого бочонка, коллекция в доме начала собираться. Это сейчас просто – зашел в интернет, почитал какое, где и когда что было, поискал, может кто продает - купил. И за пару недель коллекция готова, ели деньги есть.
Тогда все сне так было. И сведение сложнее добыть, и старые записи мастеров, а уж тем более сами бочки. Ездил помнится по деревням, по старым рынкам ходил. А потом революция все карты смешала. Все так запуталось, думалось не распутается никогда.
Одно успокоило, что экспонаты, как «старое барахло» не реквизировал никто, хозяевам оставили.
И домишко небольшой для жития им с отцом.
Потом, другая фабрика. Почти сразу женился. Вроде как по любви, а вроде как не слыть белой вороной «из бывших». На простой девчонки из рабочих и крестьян – Катьке, Катерине.
Дочки тоже почти сразу нарордились.. Как-то вроде жизнь устаканиваться, налаживаться стала.
Стал помаленьку опять дома мастерить. Сначала на заказ всякое – кому комод, кому табурет. Мебель красивая выходила. Тут Катерина еще мирилась. И с тем, что стружка повсюду, и что пахнет то лаком, то еще чем-то противным. Потому как доход в дом.
А потом Илья опять до бочек своих добрался. Семья и небольшой домишко не позволяли чтобы в натуральную величину, стал делать в миниатюре. Но стружки от этого не меньше. И лак все так же пахнет. Да и на Катерину с годами как-то иначе взглянул.
Будто не две они половинки чего-то единого и целого. Нет нет, да проскочит в ней какая-то неотесанность и простоватость. Сначала это забавляло, потом раздражало. Раздражение у обоих копилось с годами.
Не было в ней чего-то такого, как в иной породе дерева. Когда смотришь и видишь благородство даже сквозь кору, не отесывая. И не в породе дерева даже порой дело, а в его какой-то индивидуальности.
А бывает что отесал со всех сторон -все одно простая доска и доска
Вот у него «отесать» жену под себя, видимо, не получилось. А он этого никогда не хотела. Устраивала себя такой, какая есть. Стало обижать, что поправляет в речи, что написанное читает и правит, что даже приборы к столу как-то иначе кладет. К чему ножи, если вилки хватит? А суп у супнице -вообще барские замашки. Впрочем сначала он даже пытался от барских замашек сам избавляться, вот именно, чтобы глаза лишний раз не мозолить, но понял, что есть вещи, которые так запросто уже не вытравишь. Потому что понимаешь, что не дурное это что-то, чтобы «травить» как плесень в дереве.
С дочками как-то попрозе с воспитанием выходило, они оказались податливее, как все дети . Но рядом с Катериной тяжело было.
Как повзрослели доченьки, как исполнилось 14 и 16 собрал котомку, да уехал. Еще Катерина бабам болтать стала, мол муж у нее капризный, потому что «их бывших раскулаченных»…
Тоже видно раздражение уже искало свой выход наружу. А времена такие перед войной времена опять сложные настали. Уехал короче. Бросил? Детей? Жену?
Ну жена по подозрению, вполне себе обоснованному, себе кого-то год уж как водила, люди поговаривали. Нечего рогоносцем слыть.
А дочкам каждую получку будет деньги отправлять.
Место работы нашел новое быстро. Снова фабрика, снова другая, снова мебель. Но любимая работа с деревом снова. Даже комнату дали. В доме барачного типа правда, но просторную.
Уборная только на улице. Зато мастерскую прямо в комнате устроить теперь можно. Сделал сам перегородку из досок- поставил за нее топчан да стол, на стол керосинку. Вместо табурета – бочонок. В нем и запасы хранить можно нехитрые – чай там, сахар, сушки. На работе рабочая столовая нормальная.
А все остальное – мастерская. Еще закуту под коллекцию огородил. Но какой-то она ему поросячьей показалась. Нельзя такую красоту прятать и в кучу сваливать. В общем отнес все в местный музей краеведения. Тогда уже приняли, как дар оценили. Даже таблички присвоили – что откуда, а на авторские – чьих рук работа.
Себе оставил все что в миниатюре делал и 4 самых-самых любимых. Маленькие на стену на полки приладил, что побольше на видное место. Вот теперь красота. Теперь хорошо.
И работать не прекращал. Не останавливался. И тут быстро заказчики на всякое разное нашлись, плюс хоть один бочонок в полгода, но сладит. Для себя, для души. Подарит, продаст, оставит – это уж как получится. Но сам процесс дарил ему радость.
Вот такой дом кот и угодил. Как так? Почему сейчас, если раньше котов не хотелось.
Да были они, у Катерины, были. Ссать в стружку очень любили. Вонища потом. Может поэтому еще Катька так серчала, винила не котов, а того, кто стружку в доме держит.
Вдруг как опять? Да и дома бывает редко. Кот хоть он и кот, ему общение нужно. Это Илья хорошо понимал. Этому тоже дед научил. Говорил, что любой домашней твари, даже той, которую потом есть станем – поросенку, к примеру, любовь наша важна. Потому что у каждой живой твари есть душа. Правда поэтому дед и не держал никого, да и отец тоже, а мясо ему уж в готовом виде лавочник приносил. Есть ел. И всегда с удовольствием, и все ели. Но как-то видно вкуснее было, когда понимал, что с душой того, кого ел лично не знался. Такой вот интересный был человек. Не типичный для своего времени.
Сейчас пацан, Петька, уж очень уговаривал. Аж раскраснелся весь.
-Возьмите хоть одного. Баба Шура утопит их, жалко же!
Оказалось, как баба Шура ни таилась, Витек один раз подсмотрел за ее черным делом. И знал, куда котята пропадают.
-Они уже смотрят! -пытался убеждать мальчишка.
Того и гляди заплачет сейчас. Да пусть будет кот. Вот пусть Петька его днем и навещает, если что, да и работать надо переходить без внеурочных. Сердце что-то щеит, давит, последние годы. Где-то за грудью тяжело.
Иногда строгает, строгает, хочется спросить «Ну как тебе?» а вроде как не у кого. Хоть Катерина и хмыкала в ответ на такой вопрос, но дочки хвалили, да и главное было даже не услышать этот ответ, а чтобы спросить было кого. Не просто стены. Вот кота и спросит. Может даже тот и ответит чего по-своему. Или одобрительно хоть поглядит.
-Ладно, веди, пойдем поглядим, что там у бабы Шуры народилось. Коты то есть?
-Все коты! Все три коты – обрадовался мальчишка, поняв, что кота учитель возьмет охотнее, чем кошку. А кошку того гляди вообще не возьмет. И правильно! Он добрый. Он топить не сможет детей ее.
Баба Шура на самом деле губить никого не собиралась. На этот раз. Потому как большенькие уже, грех, кошка притащила, когда им уж недели по три было, как донесла только. Сейчас уж недель 7, а то все восемь.
Удивлена была, что Илюша за котенком пришел словами не передать как.
-Да любого, любого бери. Вот этот самый толстый! – отрекомендовала старушка.
-А этот самый игривый. А тот, тот самый трусишка, но ласковый. Только чужих бояться сначала. Вон, глянь, полез под лавку – со страху. Сторожиха шустро не по годам засунула руку под скамью и вытащила оттуда беглеца.
Теперь все трое сидели у нее на обширной груди.
Вообще баба Шура была не крупная, но грудастая. У нее по рассказам в роду всегда кормилицы каких-то известных особ были, да и она сама кормила в юности ни одно барское дитятко. Своих рожала, молока много было, кормила и своих, и чужих за уплату. Давно это было, ой как давно. Словно в другой совсем жизни, далекой, далекой.
Своих и мужа пережила, и целых трех сынов, младшего два года как схоронила. А Бог все к себе не призывает.
Теперь вот к груди разве что котят приложить. А они пригрелись, прижались, сидят, глазами зыркают.
Сначала Илье все одинаковыми показались- полосатыми. Как и всем.
Но на тон он и был мастером, чтобы в каждом спиле, каждом срезе дерева свой рисунок увидеть. Не просто все полоски или круги одинаковые. Все они индивидуальные и особенные. А иной прямо выделяется из всех. Только опытный глаз приметит.
Вот и тут сразу уловил, что один котенок будто другой. Сначала не понял в чем, а потом догадался. У полосатых кошек обычно кончик хвоста темный, потом рыжеватая или серая полоска, потом опять темная и так чередуется. А тут все наоборот! Полоски вроде как полоски, ну где-то с братьями разные - потоньше или чуть в сторону, но сам порядок другой. Совершенно необычный порядок. Сколько подобных вот видал а такое впервые!
-Вот его давай! – уверенно выбрал Илья.
-А чего не толстого? Этот ж трус!
-Его давай, забираю -настаивал на своем гость.
-Бари, бери, хороший, самый ласковый – попыталась «подать лицом» товар баба Шура, испугавшись, что так вообще отпугнет мужика. Ясно же теперь, Петька его уломал. Как бы не перестараться.
Так самый ласковый, но по началу самый трусоватый оказался в новом доме. И сразу облюбовал себе бочку. Как дом, как укрытие, как постель. А вот писать в стружку не писал никогда. Покопаться покопается, но в туалет – на улицу. Первый этаж, это просто. Всего то в бараке две этажа. Восемь квартир. И таких бараков в ряд несколько.
Руки то у хозяина золотые. Он к окну специальную лесенку приставил. Да и лето уж вот-вот настанет, двери стали всегда открыты и окна тоже. Как-то не принято было в этих домах и двери то закрытыми держать. Все друг друга знают, живут одинаково бедно и просто. Так что котенок освоился быстро. И на самом деле ласковым очень оказался. И вовсе не трусливым. А осторожным просто. Поэтому и далеко от двора никогда не убегал, и к чужим особо не подходил. Только к хозяину, Петьке, если тот прибегал, а еще к главному приятелю хозяина Михаилу, с соседнего барака. Они оказались земляками и одногодками, что и сблизило. Вот ведь куда жизнь в итоге занесла.
А детьми в 10 верстах друг от друга жили за сотни вест от этого барака.
Даже общих знакомых каких-то вспомнили. И так в жизни нередко случается.
Все бы было хорошо, если бы война. Будто и не ждал никто. А беда пришла. В июне, когда самые теплые и длинные ночи, когда особенно жить хочется.
Кот вообще только-только имя выучил – Васька! И очень оно ему нравилось. Прямо как у человека имя! Очень кот им городился.
Городок был небольшим, не у самых границ. Так что сразу враг в город не вступил и авианалетов сначала тоже не было. Но недолго.
Парни молодые все на фронт ушли, кто по призыву, кто добровольцем. Двух соседей земляков ни так ни этак на войну не взяли. Мишка еще двадцатых трех пальцев на правой руке лишился и хромал на одну ногу, а у Ильи нашли что-то легкими. А он то думал что сердце!
Сказали что от работы, что дышал чем-то опасным. Видно, в чем-то права была Катерина. Она как мать, инстинктивно детей берегла от опасности всякой, на уровне интуиции, не имея знаний никаких совсем. Потому что мать.
В общем остались дома. И Васька с ними. К осени уже налеты начались. Бомбили часто. Детей, женщин стали отправлять в эвакуацию. Петька тоже с семьей уехал.
Ну а им то уже куда? И зачем? Тут дом, тут все. Будь уж что будет. А как войдет враг в город, так будут оборону держать сами и до последнего, как смогут, чем смогут. Да хоть спалят все, чтобы врагу не досталось! Так друзья иногда рассуждали. Страшно было? Конечно. Катерина и дочки еще пока на свободных территориях, но оккупанты все и к ним ближе.
И сводки все печальнее и печальнее. И вот уже похоронок сколько в город пришло. Как-то думалось, что ненадолго все это, что как посмели сунуться только. А пока, пока отступаем и отступаем, сдаемся и сдаемся.
Город не велик. Ни метро, ни убежишь специальных нет. Приспособили под них что уж могли. Даже сирены оповестительной не понадобилось. С пожарной вышки все далеко видно, повесили колокол, что от снесенной церквушки остался и звонили как что – на весь город слышно.
Знакомый такой звук, из юности, из детства. Вот ведь сгодилась вещь. Бог не оставил совсем.
Как звонят – надо значит в погреба и подвалы, приспособленные под укрытия, спуститься. В бараках таких не было. Ходили за две улицы в подвал одного магазина. Васька быстро просек, что если сначала звенит, то потом будет гудеть и бахать. И что надо, где бы ты ни был к хозяину бежать. Фабрика тоже рядом была. На ней теперь ящики для патронов делали и гробы. Простые такие, тоже как ящики. Много. Для госпиталя и вообще.
Так что прежде чем укрываться, Илья всегда за котом заходил, раз уж завел, надо и его спасать., Бабка Шура в первый же налет померла от разрыва сердца, от страха выходит. Много в жизни повидала всякого, троих детей схоронить это какое горе. Но однажды даже самое сильное и привычное сердце к боли не выдерживает уж испытаний.
Сначала всем очень страшно было. До дрожи. А потом и к гулу самолетов, и к взрывам снарядов и к тому, что кто-то из знакомых не пережил налет привыкать стали.
Перестали и Илья с соседом в убежище ходить. Особенно если по ночам. Суждено уж умереть – суждено значит. Нечего суетиться. Детей совсем малых нет, сиротами чтобы оставить. Кот? Ну что кот? Помрут, если что, вместе.
Васька от бабахов в бочку прятался. Там не так слышно, не так страшно. Илья просто лежал на топчане и в потолок смотрел. Будто смерти ждал. Еще думал, а то никак в гроб положат, который сам и делал. Вот ведь судьба!
Михаил тоже примерно те же мысли имел. Но, правда, Богу молился. Как мать научила так и молился. Все слова молитвы той знал. И крестик с тела не снимал. Илья тоже себя атеистом не считал, дед им не был, батя и братья тоже. Просто как-то за всем этим и молитвы забываться стали и крест нательный где-то в старом доме остался. Иконка одна была. Не на видном месте, но была.
Казанской Божьей матери. Так что если и говорил с Богом– то как-то своими словами. И больше не за спасение свое просил, а за дочерей, и за то, чтобы этим иродам в ад попасть, если ад этот есть. А всем невинно ими убиенным в рай. Как-то больше просто думал, сам с собой мысленно рассужад, чем к небесам обращался.
Но гул самолетов стихал, и наступало утро. Много раз. Но потом, однажды утра не наступило.
Попал снаряд в старый барак. И таким он был старым, что рухнул почти весь сразу и загорелся. Все ж из дерева. Там им, мастером, любимого дерева.
Михаил видел, что дом соседний пылает. Все, кто в убежище не ходил, выбежали, пытались кого-то спасти. Вытащить, кто живой есть. Двоих спасли. Но не Илью. Тот сразу умер почти, как все обрушилось. И Васька, наверное, с ним.
Михаил готов был кричать от горя, даже плакать, как будто родного кого потерял. А по сути и было так. Были они вдвоем друг у друга.
Даже Ваську, будто дите, было жалко, только кот жить начал и такая вот смерть. Не утоп, так погорел.
А потом пригляделся, а у ног будто трется кто-то. Васька! Усы спалил, край уха немного подпаленный, но живой. Даже не раненный нигде. Как же выбрался? И его, единственного, кому доверял после хозяина, в ночной суматохе нашел!
-Васька, Васенька, ты хороший ты мой – готов был целовать кота взрослый и виды видавший мужик. Пойдем, пойдем теперь со мной, пойдем, мой сладкий.
Пошел, куда ему деваться. Понял, что ни дома, ни хозяина, ни даже любимой бочки у него теперь нет. Правда бочка нашлась! Ее Илья другу в подарок сделал, уж года два как. Она прямо домом пахла.
Два дня на пепелище бегал, все думал, может же дом то как-то опять появиться, а в нем и хозяин.
Нет, не появился. Завалы разобрали только, осталась почти голая земля. Страшно то как.
Была жизнь и нету.
А потом снова бомбёжка. Теперь и его, Васькин, новый дом угодили. Только это днем было, обоих, ни Михаила, ни кота дома не было.
Прибежали друг друга спасать уж к развалинам. Там целёхонькие и встретились. Только жить то стало негде.
Много домов порушено, в целых уже в каждой комнате по три семьи, даже несмотря на эвакуацию.
Видно и ему пора собираться. Куда? Да к крестной в деревню. Километров за 200 с лишним.
Там пока тыл, там пока тише. Давно они не общались правда, с самого начала войны не писали друг другу, но тетка она добрая и всегда раньше к себе звала. Живет одна, может и помощь ей нужна, постарше самого Михаила лет на 20 будет. Поедет. Не примет, так не примет, может другой какой угол найдется.
Взял Михаил Ваську и поехали они. Сначала товарным поездом, потом на перекладных, потом пешком через лес.
Люди встречные по-разному к коту относились. Кто-то понимающе. Мол, вот мужик молодец, кота своего не бросил, не оставил, как друга с собой взял. Кто-то и осуждающие. Типа, да какие теперь коты да питомцы?
Себя спасать надо, а их видимо не видимо теперь будет, диких и бездомных. Всех не спасешь. А кому они сами спасение – как еда, а не как друзья.
Кто знает… может окажись в голодном дурмане… и посмотрел бы Михаил на кота как на еду, но все таки он был не в блокаде, да и там пока люди не помышляли о подобном думая что все очень скоро кончится, не успевши почти начаться. Только октябрь еще…на дворе первого года войны.
Еще и первой зимы не пережили.
В итоге прибыли на место. Добрались. Уставшие, измученные. Михаил как будто постаревший, а Васька сразу повзрослевший.
Мария, крестная, хорошо их приняла, обрадовалась даже. Мужских рук в деревне совсем почти не осталось, урожай на поле даже некому собрать. Сажали то еще в мае, все по графику. А это ж пропитание – это ж спасение. И себя и фронт кормить надо. И вместе вдвоем, не так страшно им будет. А кот? Пусть живет. Своих двое -черный кот старый совсем, на оба глаза слепой, из дома уже не выходит. И кошка – молодуха Васена. В апреле у соседки взяла. Потому как предыдущая
Машка от старости околела. Она ж мать черного, его старше поди года аж на три. Мышей два инвалида совсем плохо гоняли. Один догнать еще мог, да не видит ни черта, другая видела, да лапы заплетались. И смешно было и грустно. В старой кошке себя Мария видела. Были они две Машки. Когда-то все было такое молодое -и руки, и ноги, и глаза. А теперь что? Ведро воды с колодца достать не может тянет только четвертушку, ее и несет. И печку топить сил нет. Хорошо что Михаил приехал. Пусть и с котом.
Васена оказалась обычной полосаткой. Только полоски тут шли как уж положено, по правильному. Эх, если бы Илья поглядел, сразу бы просек, что полоски эти на обоих по форме совершенно одинаковые. Тон чередуется, а форма, направление, длина, ширина все повторяется. Но Михаилу это было ни к чему, крестной так тем более. Даже размером вроде как одинаковые.
В общем похожи. Это было заметно. Котят вот могут заделать. Но разве это теперь проблема, по сравнению в большой общей бедой?
До котят дело не дошло. Видно, Веська то ли не дозрел, то ли ослаб в дороге.
Прожили Васька и Васена вместе недолго. Надо ж, в этой жизни имена оказались созвучными.
Не правило, но занятно.
Общей жизни всего то две недели было. Только успел Васька к новому дому начать привыкать. Тетка ему чем-то даже бабу Шуру из детства напомнила. Коровы у нее не было, но была коза.
Немножко им молока перепадало. По чуть-чуть, но давали. Сначала вонючим казалось, но потом ничего – вкусно. И мыши с полей в дом пошли.
Вроде даже все опять неплохо складывалось.. Даже в сенях бочка нашлась, две бочки. Красота! Но тут немцы в деревню соседнюю вошли.
Мужики, кто ружье, кто вилы держать мог – все в лес подались. К партизанам. Кто остался – под расстрел. Не тронули разве что совсем дряхлых стариков, не способных и руки поднять, чтобы сопротивление оказать. Пока не тронули.
К крестной аж шестеро в дом на постой заселились. Ее разрешения никто не спрашивал.
Детей малых, правда, не обижали. И котов, что интересно тоже. Даже слепого дурака. Собак извели почти что всех, остальные разбежались. А котов не тронули.
Черного даже на руки брали, гладили. Из пайка тушёнкой угощали, и его, и Васену. И в этот момент казались эти фрицы вполне себе нормальными, живыми людьми, которым ничего человеческое не чуждо, в том числе и любовь, и сострадание. Даже взгляд теплее становился. Может дом вспоминали, а может мирную жизнь. Как же творят они в жизни такое? Может тоже не все по своей воле? Или борется где-то в душе там добро со злом. Вот и Марии воды принесли, и котов обласкали. Но с другой стороны – изверги же. Звери. Они же и дома жгли, и людей расстреливали, и сжигали людей заживо. И на чужую земли вообще зачем заявились?
Трудно все было Марии понять. Да и не пыталась уже.
Ваську то Михаил в доме оставил. Не брать же его в лес. Только Васька постояльцев непрошенных даже не дождался.
Потопал по следам, как собака, за хозяином. Маша – бабка хорошая. Но Михаил – это то, что связывало с таким дорогим человеком – первым настоящим хозяином. Казалось, что на нем где-то даже родной запах еще сохранился.
Просто одну марку папирос друзья смолили, все объяснялось просто. Каково же было удивление лесного отряда, когда в расположении, в самой чаще, за топями, куда не каждый пройдет кот появился. Живой и невредимый.
На третий день после того, как Михаил пришел. Он по профессии электриком был. Такие знания в подрывном деле сгодятся.
Как Ваську хозяин увидал, так первой мыслью было его назад в деревню снести. Да там уж немцы!
Вот дуралей! Под зиму в лес пришел. Вояка тоже мне. Но раз пришел – оставайся. Стал кот – «котом полка». Так и звали его - рядовой Василий. И на довольствие взяли.
Видимо кот тоже напомнил мужикам о доме, о семье, о простой такой довоенной жизни, когда так многого не ценили, кошек вот в том числе. Будто они всегда были, всегда есть и всегда будут, как и все остальное, чего теперь в жизни не было.
Вася был осторожным котом. Не трусливым. Потому что трусливый бы никогда в лес из дома не пошел. Не права была баба Шура. Он был рассудительным. Поэтому как когда-то из двора далеко не отлучался, так и здесь из расположения отряда..
В разведку и на какие-то там «операции» никогда не ходил. Был при базе и при Михаиле.
И перестал всех считать чужаками. Потому что как будто чувствовал, что нужен тут всем и каждому, что каждый проводит по гладкой спинке ладонью не просто так. Будто раны какие то излечивает. Так что ко всем готов был и под бочок привалиться ,и на коленки забраться. Не ради подачки, ради любви. Но Михаила выделял все равно особенно. Спать ночью – только с ним вместе.
Так что фронтовой практически получился кот, партизанский. Он никого прямо на спасал, не лечил, подвигов никаких не совершал. Он просто был. Как символ того, что жизнь еще не закончилась, и где-то есть дом, в который однажды вернутся.
Вернулись не все.
В том бою в лесу полегли почти все. И боевой кот Васька..
Ваське как раз примерно год сравнялся.
Тогда большой наступление наших случилось. Немцы отступали. Даже можно сказать драпали в панике.
Были злы и напуганы. И от страха еще более злы.
И тогда проявился этот страх в особой жестокости. Жителей деревень в лес сгоняли, избы жгли, лошадей, скот всех пристреливали. И кошек тоже. Просто так от злобы уже. И Васену. Слепой Черныш сам за три недели до того околел.
Мария тогда со всеми в лес поковыляла. Убивать не убивали, сгоняли чтобы все в деревне спалить ну и стреляли в тех, кто не шел. А кто не пойдет? Старухи да дети. Все почти пошли. И Мария.
Понимали что живой щит, если что… но шли.
Все шла и молилась, чтобы Михаил с партизанами на пути душегубов оказался. Нечего было сомневаться, теперь показали они себя. Правда Васену пристрелили не те, что у нее жили, а офицер один, особо крикливый и нервный. Все равно – вот они все, постояльцы, туточки, конвоируют, гады.
Тогда и бой в лесу случился. Не с этими отступающими, с другими, с другого села. С одной стороны армия, с другой партизаны.
Крови, боли, страха было много. Ваське бы сбежать, спрятаться бы. Но в этот раз подвело его собственное правило – быть там, где хозяин.
Рулю почти сразу словил. И сразу насмерть. Даже понять ничего не успел.
Что обидно особенно – не от врага. Вышло что свой своего убил. Целился во врага молодой солдатик, попал не с первого раза, руки дрожали. Может первый в его жизни такой бой глаза в глаза. Мальчишка совсем, лет семнадцати. А то и годков себе приписал, чтобы на фронт взяли или новобранец желторотый. Что ж, бывало, когда свой в своего и в человека попадал. Такова уж война. А кота он не видел вообще вовсе, просто шальная пуля получается. Но убил. Наповал.
В те годы в рай у Господа по приему душ работы было видимо-невидимо. Вряд ли Васька и Илья в тот же день на небесах могли встретиться, но однажды – несомненно.
Черный ошейник? Солдат потому что убийца? Нет, конечно. Солдат тот – герой. Героем он потом в конце войны и стал, до Берлина дошел, выжил. Хорошим человеком вырос. И до конца дней своих знать не мог, что партизанского кота в лесу во втором в своей жизни бою случайно задел. И сам потом котов держал.
А Вася? Куда ему было возвращаться. В дом Катерины с дочерей, который тоже войну пережили, хоть и многое потеряли и седых волос нажили. К дочкам? Там свои кошки есть. И не знал он этих людей никогда.
Михаил то выжил! И Мария жива. И оба Победу вместе отметили. Мария с того мая еще год прожила, а Михаил пять. Умер от болезни легких, той, что врачи еще перед войной определили.
Какое-то заковыристое такое название, когда постепенно воздуха не хватает. Вот так и вышло.Из деревни уже никуда не уезжал.
А это меньше, меньше, чем в среднем кошачья жизнь….Так что по всему получается – правильно, что небеса туда не отпустили?
Что осталось? Разве что дом одного из выживших тогда в лесу партизан. В дом парня одного молодого. Его тоже в армию не пустили из-за болезни головы какой-то. Падать и трястись иногда начинал.
Когда реже, раз в месяц всего, когда чаше – раза два в день. Не вояка. Эпилептик. Но парень хороший был.
В том бою так занервничал, так переволновался, что приступ случился. Упал, задрожал, отключился. Думали мёртвый.
А потом оказалось – живой. Четверо всего и выжили из всего отряда человек в 30. Аглая, что и медсестрой и прачкой и кухаркой была, паренек этот. Михаил и командир, родом из той же деревни, что Мария.. Командир военным был, все в разъездах, в родных краях давненько не был, но когда о партизанском движении речь зашла, сам сюда попросился. По сути во всем отряде только двое военных было. Командир и еще один солдат, что после ранения своих догнать уже не смог.
Выживший командир при потере всего отряда – то еще испытание для души. Потом всю войну пулю будто искал. Будто виноват был в чем, будто к своим туда, на небо хотел. Даже жена и сын как будто на земле не держали. Но пули той не нашел. Вернулся в семью, хоть и слепым на один глаз, но живым. Аглая боя того детский дом пошла, чтобы заменить мать детям тех, кто не выжил. Любимый ее в том лесу остался, о детях только помечтать успели.
Васька там тоже остался. Всех в братской могиле похоронили, а его рядом – под сосной.
Михали не стеснялась слезы не скрывал. Да и плакал и по товарищам, и по коту сразу. Чего уж тут сдерживаться? Воевать больше не пойдет. Отвоевались они с Васькой.
А как о Васене узнал, дышать аж совсем нечем стало. Баба Шура предположила, что может там они теперь вместе все где-то в раю. В рай она верила. Что все хорошие люди там. Но может и зверушки, кого любили тоже. Как-то Михаилу это слишком сказочно показалось, но сама мысль, что Васька теперь с Илюхой, а Васена с Васькой да черным, небось там прозревшим, приятелем, вроде бы успокоила. Верить во что-то хорошее, есть оно или нету его, не так уж и плохо.
Знал ли он как пуля кота сразила? Нет. Не знал. А как знал бы- что тогда? Как осудишь? Война…война, война, как говорили тогда «все спишет»…
Но Васене черную метку на ошейнике никто «не списал», так и осталась отметина о том, что сначала жизнь была хороша, а финал ее черен. И сразу понятно, что люди к тому причастны разные.
Короткая жизнь, да отметина эта – право быстрее бежать обратно. Опять в войну?
Что ж, и в войну бабы рожали, и кошки котились, все могло статься. Однако не сталось. Другая жизнь у обоих мирной уже была.
В ней Ваське предстояло снова вернуться к Ваньке. Уже не Васькой.
А что не к Петьке тогда? Тому самому пацану, что его с Ильей свел? Петька к тому времени уж Петром стал. И Илье бы было, кем гордиться. Был у него выходит названный сын и наследник дела. Только увлекся он особо не бочонками, а мостами. Тогда еще много мостов из дерева возводили. Особенно на селе. Там через каждую речку мосточек нужен, даже через небольшой ручеек. Вот и вел кочевую жизнь – от места до места, от моста до мостика. И каждый был не похож на другой. Потом, потом, через годы некоторые из этих мостов даже назовут исторической ценностью, туристов станут водить. Но уж потом. В городах где проездом был, скамейки мастерил. Тоже весьма необычные, с резьбой разной сюжетной на спинке. Один раз кота вырезал, и Ваську вспомнил. Похожий кот получился. Но не для котов такая вот кочевая жизнь. Собаку имел. Собака всегда в любой поход с хозяином готова. И в пути не скучно. Как-то они сами себе лодку сделали, по реке сплавлялись. Весело было. Брызги летят. Но разве бы коту такое по нраву?
Да и Веньку выходило Васька дольше знал, а Венька Ваську. В одном лесу партизанили…
Хранитель читал эту летопись и снова, и снова вспоминал то свое прошлое.
Ведь именно за него был удостоен кот золотого ошейника.
Все это он знал, о чем читал.
Сам был на оккупированной территории. Только не деревня то была, а хутор. В той местности люди хуторами жили. Это когда дом в лесу отдельно стоит, а через какое-то расстояние еще дом.
Жил себе и не тужил. Точнее жила и не тужила…
С хозяином, хозяйкой, двумя их сыновьями, ну и разной живоностью, которая от деревенской ничем не отличается. Псом Лаем еще. Так и звали – Лай. Потому что на лайку чем-то похож был и очень глотку драть горазд.
Война перевернула жизнь всю. Мало того, что немцы в дом вошли, захватили, щадить они никого не стали. Вывели всех на задний двор и расстреляли. Всех – и хозяина, и хозяйку и двух детей. Дети подростки – 12 и 14 лет. Какие из них враги? Знали уже какие. Партизаны! И мстители!
Лая тоже пристрелили. А то мало того брехал, еще и выть взялся. Хутор был хороший, по тем временам добротное такое хозяйство.
Организовали там штаб. Под это дело дом и был присмотрен. Подходы легко контролировать, сам дом хороший, высших чинов достойный. Есть сарай, конюшня, есть куры, овцы, кролики. Хозяева – не нужны, даже как прислуга. Такая прислуга пусть солдатам прислуживает. В общем какая явно «шишка» в доме поселилась. Много охраны, много своих собак понавели. Те половину кошек задрали из имеющихся шести.
Хранителя тогда Белкой звали. И он кошкой был. Не удивительно, что белой. Еще с хвостом такии пушистым как у белочки. Сама вроде и не очень пушистая, а хвост – да. Кошка была хитрая, очень хитрая. Сразу поняла, как от собак спрятаться, когда и где мышковать, когда и где что стянуть из чужой еды можно. Два кота, что еще выжили, в лес ушли. А она осталась. Потому что родилась в этом доме. Потому что он для нее - сама жизнь. Ручной Белка никогда не была, была независимой, могла бы вполне сама по себе в доме жить. Ей тогда так казалось. Потому что думала, что дом сам топиться зимой и мыши там есть всегда. Нет людей – нет тепла, нет мышей. Но этого, даже будучи смекалистой, кошка пока не понимала. Тогда ей лет 5 было.
И вот стала привыкать жить в новой реальности. Когда в доме есть люди, но они чужаки, а не хозяева. Правда один молодой парень из охраны с кошкой был тоже ласков, как и в истории с Васеной. Так что и это было Хранителю понятно и не вызывало явного удивления.
При нем она могла спокойно пересекать двор, не боясь что собак спустят или стрельбу откроет, а иногда около ступенек, чуть в кустах, находила угощение. Ясно от кого. Больше угощать было некому.
Но потом появились люди другие. Во-первых, они говорили на понятном, родном языке, а не на какой-то лающей тарабарщине, во-вторых их держали в конюшне, связанными по руками и ногам. И были, били сильно.
Это были пленные. Не простые. А из военных. Языков в те времена брали с обеих сторон. И чем выше чин – тем ценнее та информация, которую можно добыть.
Били сильно. Пытали по-всякому. Кто-то не выдерживал пыток и просто умирал, так и ничего не сказав, кто-то начинал говорить -правда или нет не кошкино было дело. Но убивали в конце концов всех. Разница лишь в том -как долго мучали.
В ту зиму фрицы как будто совсем озверели. Видно, понимали, что все идет не по плану, не по их плану. Были они людьми явно фанатичными и рассчитывающими в этой своей миссии на многое.
Не просто солдатики, кому бы быстрее домой, не важно с каким исходом, лишь бы живыми, лишь бы кончилось все.
Всегда в сарайке кто-то был.. По ощущениям всех подряд уже хватали, кого удавалось поймать – военных, не военных, всех, кто мог бы хоть что-то знать и на ком можно было бы отыграться. За все свои неудачи.
На дворе зима. Их на мороз выгонят, разденут еще и воду холодную льют. Как будто уже сам процесс пытки нужен а не добыть информацию.
А тут наши, наступление. Прибежал какой-то растрепанный солдат весь в крови в одном сапоге, руками махал махал, в сторону поля показывал , показывал, «капут» кричал кричал, все спешно собираться начали.
Бежать значит. А в конюшне то еще живые люди. Человек 10. Хотели запалить, не загорается, долго все это зимой.
Вывели всех, к стене этой же конюшне поставили и дали пару очередей из автоматов. По машинам, по мотоциклами и глубже в лес.
Белка дома осталась. Мертвых она уже часто видела. Не боялась. Мало того, даже поняла в какой-то момент, что мертвые – это еда. Жизнь заставила.
Пошла поглядеть. Не сразу. Спустя уж час как все стихло, в укромном месте отсиделась.
Десять тел. Все на снегу. Мороз страшный, околели уже.
Обошла. Все молодые. Мужчины. Всем не больше 30. Этот в форме, этот тоже, а этот вроде как нет. И тут почуяла кошка, что в одном теле будто жизнь теплится. Будто душа есть. Живой дух он совсем-совсем другой, нежели мертвый.
Прислушалась – да дышит вроде даже. И сердце стучит. Еле еле, редко так – бух….бух..
Так и было. Убегали то торопились, никто не проверять жива или мертва цель уже не собирался, добивать тоже. Ранения у всех должны были быть смертельными. Пусть мучаются, так даже лучше, если мучаться станут.
В общем почти все и умерли на месте. Слишком много ран. А вот один только старший лейтенант нет. Ему пуля по уху просвистела, сразу упал. Упал о камень ударился. Отключился. Вторая пуля уже в лежачего в ногу попала, насквозь прошла, даже кость не задела. Такую рану и за рану в войну уже не считали.
В любых других условиях выжил бы он по-любому. Ухо – не сердце, без него жить можно, и второе есть, нога бы зажила. Но тут мороз на дворе. Человек без сознания на лютом морозе почти раздетый, ослабленный голодом и пытками. Он просто должен быть уснуть и не проснуться. Замерзнуть. Как некоторые в мирное время, даже без ран. В горах например или даже в лесу.
Как-то видела Белка, как Лай хозяина будил.
Правда тот был не без сознания, а просто пьян в стельку по случаю свадьбы дочки соседей, но лежал точно так же без признаков чувств. И тогда пес лизал его языком в лицо. Потому что хозяин на полу, а не на кровати казался ему явлением не нормальным. Надо было спасать. Хозяин и правда не пил никогда особо, а тут как-то переусердствовал с домашней настойкой на клюкве. Ее тут росло много.
В болоте, где ее собирали, убийцы, что из его родного дома сбежали потом и увязли, там и утопли.
Совсем. Вместе с машиной и прочей техникой. Их много лет спустя нашли.
Но Лая рядом нет. Надо самой что ли? Белка начала лизать лицо, губы, глаза парня. Потом ухо, то само раненое.
Больно видимо это, от боли резкой, а может от того, что язычок да лапки как-то кровь в жилах оживил, открыл глаза парень. Открыл глаза, очнулся. Увидел над собой что-то белое в пелене.
Ангел? Да не иначе! Молодой был, не верующий во все эту загробную чушь. А тут Ангел прямо перед тобой…
Но то была всего лишь белая кошка. Такая, как Хранитель сейчас….И сейчас он и есть Ангел, только кошачий.
Очнулся – живой! Поднялся, рядом все мертвы. Но дом будто пустой. Все двери, окна, все открыто, никого вокруг нет. До дома добрался. Там обогрелся. Кошка за ним. Взял ее на руки. Живая грелка. Понял, кто был тем белым Ангелом. Как вот ее благодарить, чем?
Уже через часа два, свои в дом зашли. Но, если бы не кошка, было бы это поздно. Замерз бы Павел на улице до смерти. И так обморозил и лицо и руки. История о кошке быстро среди солдат разлетелась.
Да, не смогла спасти Белка хозяев, не могла спасти Лая, не могла спасти всех, кто лежал на том морозе или был когда в конюшне той. Сколько разных людей, сколько жизней, и один общий конец.
Но одна человеческая жизнь была спасена. Мало того, сам Павел тоже войну пережил и сам потом немало жизней спас. Про него тоже немало людей скажет потом «Если бы не тот молодой командир с его ребятами…».. А главное поверили ему, в строй вернули. Не всем после плена такое доверие выходило, не у всех получалось себя обелить, даже если все пытки прошел и никого не предал. Выходит что целая цепочка спасений получилась.
Правда тогда Белка об этом не знала. В доме том организовался уже другой штаб сначала.
И временный госпиталь. Белка уже никого не боялась. Эти свои. Да какие-то прямо особо к ней уважительные. В руки правда как не давалась особо, так и продолжала не даваться. Только спасенному своему, избранному. Потом военные ушли, Павел с ними.
В дом поселили другую семью, из тех, кто остался без крова.
Павел хотел кошку с собой забрать. Имя у не теперь было другое – Ангелина. Не на фронт, конечно, война еще не кончилась, а к матери свезти, чтобы та уж ее любила и вместе чтобы с фронта ждали. Село, где мать жила уже освободили. По ранению 10 дней отпуска полагалось.
Но в тот день, как всем уезжать, Белка спряталась. Да так – не найти никому. На новое имя не вышло, старого не знал никто. Значит не хочет отсюда она никуда. Быть уж так.
С новых хозяев дома слово было взято как клятва. Что кошку белую будут любить и беречь, как сокровище. Что людей она спасать умеет. Кто ж от такого сокровище откажется, даже в голодную трудную пору?
Так что Хранитель, он же Белка, он же Ангелина был привязан к этому хутору. И вся жизнь прошла там, правда среди совсем разных людей. Довольно долгая. В 14 лет.
И было Хранителю что вспомнить, что пережить снова.
А что же на этот раз сотворила встреча пары друг с другом? Ведь они встретились. Даже пожили вместе короткое время!
Какое вышло на этот раз чудо? Воспоминания воспоминаниями, и дело то делом!
Такого, чтобы сказать «да, это оно» вроде как и не заметно. Но в той деревне Сосновке, где произошла встреча, не успели немцы тогда ни одного дома сжечь. Людей угнать успели, а выжечь деревню нет. И запалили же уже пару домов. Но снег повалил, а ветер стих. Не занялось сразу, потом не до этого уж стало. Итак всю округу почти дотла выжгли.
Тоже побежали. Из обожжённого вышло у одного дома крыльцо только, у другого стена только снаружи закоптилась.
Дома целы остались. В них потеснились люди, погорельцев приняли.
Спасение ли это? НУ чтобы на золотой ошейник. Дома – не люди, не жизни. Но как они важны для человека и его существования!
Может есть такой вид золотого ошейника, который по золотой бусинке собирается. Одна к одной, одна к одной. Не сразу, по одному доброму делу за жизнь. Еще нет? Значит возможно будет. Как раз в этом случае.
Ваське бусинку, Васене бусинку. В на ошейник пока, так в зачет.. И девятая жизнь, и история Лизы - итог?
Как знать, как знать…. Но Сосновку даже счастливой стали считать деревней, и она разрослась. Многие из соседних погорельцы именно тут заново стали дома строить. Много сосен в тех краях росло, под сосной Васька и покой обрел рядом с Сосновкой.
Вернулась ли Васена именно туда же потом? Нет, не вернулась. К одному месту эта пара явно не была «привязана», как Белка- Ангелина в своей жизни.
Вся эта история навеяла столько чувств и воспоминаний, что дальше читать Хранитель сразу не смог. Решил погодить немножко, перевести дух.