.
.
.
Казалось бы тема поэзии и современного культуризма – никак не связаны, если конечно не вспомнить парижского декадента и русского эмигранта Бориса Поплавского, (сколько же сильного внешне, столь, же как отметил проницательный Бердяев , и одаренного философски , но при этом, безвольного и обреченного человека в жизни, способного жить лишь стихиями, которыми поэт становился одержим) , но речь в данном очерке пойдет не о Поплавском, а о другом знаменитом ленинградском культуристе Сергее Лэндере. Точнее говоря даже не столько о нем, сколько о двух ярких поэтах Елене Шварц, и Елене Игнатовой, которые Лендера хорошо знали, и с ним дружили, и даже были в него влюблены. Хотя, если признаться выглядит это несколько странно . Как бы не прозвучало это наивно, для меня это так же странно, как если бы такой поэт, как Александр Блок влюбился в современную модель Анну Семенович, хотя, конечно допускаю что приведенный мной пример – может показаться несколько нарочитым, или надуманным. В конце концов, Сергей Лендер был не просто культуристом, а начитанным и чутким человеком, который, по своему умел слышать стихи… Ведь иначе, навряд ли бы им увлеклась Елена Шварц и Елена Игнатова, которые, если верить воспоминаниям некоторых людей, из-за него даже поссорились. Но все –таки, все равно это выглядит несколько странным. Что касается Елены Шварц, Елена, которая мне сама рассказывала о Лендере, могла им увлечься, по той причине, что Елену привлекали два начала в людях, это начало сверхчеловеческое, и начало ангелическое. Начало ангелическое Лена видела в образах молодого белого или Блока. А начало сверхчеловеческое видела в Маяковском, которого Лена любила.
Быть может, это же начало сверхчеловеческое Лена видела и в Сергее Лендере, с которым, как сама Лена мне признавалась, ее связывали чисто романтические и платонические отношения, чему я наверное верю. Верю потому, что знаю, что Лена относилась негативно к чисто плотской любви., о чем она сама не раз говорила, если речь в разговоре касалась предмета любви, и влечения, (а беседовали мы с ней о многом.) Тем не менее, все равно, выглядит эта любовь несколько необычной. Каким бы не был Лендер добрым , чутким и как ребенок простодушным, (о чем можно почитать в воспоминаниях о нем) , все таки привлекательной в нем для женщин была прежде всего его сила, когда как другие его качества (такие как тонкость, чуткость, лишь галантность) – лишь облагораживали его, лишний раз подчеркивая что вырос он в хорошей семье, и кроме этого был сыном з профессора. И все таки, веря в то , что таким человеком как Лендер, могла быть увлечена Елена Шварц, почему то мне не очень верится, что им же могла быть увлечена и Елена Игнатова, не смотря на то, что она его хорошо знала. Тем более, влюблена она была в Лендера по рассказу самого же Лендера, о чем я услышал из уст его близкого друга.
Все таки и Елену Игнатова я немного знал лично, мы тепло и хорошо общались.
И честно говоря, никак не вяжется с Еленой Игнатовой то, что она могла увлечься Сергеем Лендером, даже в пору юности, когда она еще не была убежденной православной христианкой, какой стала несколько позднее, поскольку, была эта женщина довольно традиционной , очень русской, консервативной, и сдержанной по своему складу, что ее отличало от Елены Шварц, с которой какое то время Елена Игнатова дружила. Елене Игнатовой никогда не свойственна была экзальтированность ее сознания, как не казалась она мне никогда и особенно впечатлительной. Елена Игнатова казалась женщиной здраво мыслящей и спокойной. Люди с подобным складом психики не столько становятся таковыми с годами , сколько ими уже рождаются. И потому лично мне не верится в то, что Игнатова могла быть влюблена в Лендера. Вероятнее всего она просто была с Лендером знакома, более того, как к человеку необычному она могла питать к нему и некоторый человеческий интерес., но наверное и не более того. По крайней мере мне самому так хотелось бы думать о ней. Здесь мне придется сделать небольшое отступление, дополнив начало моего очерка тем, что мне довольно интересно и о Лендере, об Игнатовой, и о Шварц рассказывал Владимир Шали, в те года известный как Владимир Шалыт, участник клуба 81.
Его яркий цикл стихов Тревога был опубликован в знаменитом сборнике Круг.
Так Владимир , (друживший с Лендером с подросткового периода, ибо и сам был спортсменом) мне поведал о том, что как то раз, Елена Шварц привела на один праздничный вечер ,состоящий из одних поэтов и литераторов Сергея Лендера. И конечно же, (что и следовало ожидать) Лендер и поэты не смогли найти общий язык. Поэты стали над огромным Лендером несколько подшучивать, после чего, доведенный и разъяренный Лендер устроил настоящий погром.
Завязалась настоящая драка, в которой поэты вынуждены были как то ретироваться….
Хотя, если бы на этом вечере был писатель Куприн, отличающийся борцовской, медвежьей силой , вряд ли бы Лендеру удалось бы устроить погром. А если бы на том вечере присутствовал Борис Поплавский, который помимо своей поэтической гениальности был культуристом и боксером, наверное Сергей Лендер бы проиграл ему. Проиграл не только по силе, но и по образу, по уму, наконец по более еще более красивому, романтическому ореолу. Даже странно, зачем Елена Шварц привела Сергея Лендера на тот вечер? Может быть, как заметил Владимир Шали, что бы похвалиться необычным и сильным спутником.
Интересно и то, что весь Клуб 81, как и поэты близкие к нему, как бы разделился на два стана. Первый стан, это прежде всего, Виктор Ширали, Константин Кузьминский, позднее уехавший в США , и несколько других авторов¸ были грубо , или прямо говоря, людьми и поэтами культивирующими свободную любовь, или попросту говоря, ( если писать, обходясь без вынужденных «политкорректных» эвфемизмов) разврат.
Чем больше такие поэты покоряли женщин, тем выше поднимался их статус.
Происходило это отчасти потому, что бросить настоящий, политический вызов советской власти вышеназванные авторы не могли, не смотря на всю свою нелюбовь к ней, ( в чем, наверное непризнанных поэтов, вынужденных подрабатывать, чем придется , можно понять. ) Что бы быть политическим диссидентом, в советскую пору нужно как минимум обладать мужеством, и мужеством немалым. Однако, насколько можно судить как из слов отдельных людей, так и из личных впечатлений, настоящего мужества ни у Ширали ни у других авторов, выражающих линию свободной любви недоставало. Все что они могли противопоставить советской власти власти (или лучше, сказать некоторому советскому ханжеству, царящему в официозе )- это разврат, иногда личный а иногда и коллективный, в котором они как бы бросали свой тайный вызов - власти, а может быть, и всему миру.
И этим авторам противостояли поэты из другого лагеря клуба 81, которые были христианами.
Это прежде всего Олег Охапкин, Борис Куприянов, а кроме них и Виктор Кривулин , Елена Шварц и Елена Игнатова, которые разврат и подобные свободные любовные отношения всегда осуждали и отвергали. Доходило до того, что как рассказывал мне Владимир Шалыт, Константин Кузьминский, стоявший у самых истоков в Ленинграде подпольной литературы, составитель знаменитой Голубой Лагуны, говорил о том, что Охапкин и Куприянов его предали.
И предали, по словам Кузьминского, именно тем что ушли в христианство.
Как утверждал сам Кузьминский, и он и Ширали выражали и проповедывали в своей жизни античную религию, ее телесные культы под которыми ими прежде всего подразумевалась та самая свободная любовь, когда как другие поэты, прежде всего Охапкин и Куприянов , выбрали христианство, и именно этого Константин Кузьминский им и не мог простить. Хотя, конечно же взгляды Кузьминского выглядят несколько наивными. В Древней Греции не только никогда не культивировалась, но и осуждалась свободная любовь. Можно вспомнить и Пир Платона. Но вряд ли Кузьминский глубоко понимал античность . Он скорее желал некоей современной античности , подогнанной под реалии советских семидесятых годов.
Такие вот были интересные расклады и истории в том самом старом Ленинграде. .
Впрочем, может быть, не во всем я бы согласился с оценкой Владимира Шали, который считает что поэзия Бориса Куприянова одареннее и интереснее поэзии Виктора Кривулина. Я бы сказал, что Куприянов , интересно работающий с глубинами и архаикой языка , интереснее Кривулина в чисто языковом отношении, когда как Кривулин интереснее Куприянова в отношении мысли. У Куприянова, при всей его чисто языковой одаренности , нет и не было никогда такой философской мысли в стихах, какая была у Кривулина, я бы даже сказал, что как философ , Кривулин глубже Бродского как философа, достаточно назвать такие его стихи как Категорический императив, Утро петербургской барыни, Помимо суеты, или Пью вино архаизмов.
Если Борис Куприянов прежде всего филолог в стихах, то Кривулин философ.
Что бы я еще сказал напоследок? Если вернутся к той странной и давней истории с Лендером, думается мне, что как все таки хорошо, что Елена Шварц и Елена Игнатова, (которые вначале дружили, потом поссорились, а затем вроде как и помирились)- .даже при всей их разности были христианами, и может быть потому они умели отличать любовь от искушения, даже тонкого. Если они иногда и поддавались искушениям, то вынесли из них только свет и веру.
И временами об этом говорит и сама их поэзия.
В конце концов, именно в любви, как и в поэзии бытие и сущность совпадают, и лишь в анализе и в науке они расходятся. Нужно еще раз сказать, что Елена Шварц , Виктор Кривулин, Елена Игнатова, как и Борис Куприянов, были и остались христианами, хотя и не были святыми. Потому что святость, (о которой любила говорить Лена) это другой путь.
Это путь и близкий, и не близкий поэзии.
Близкий в том, что как и святой, поэт не так связан с миром, как связан с Богом, даже если не каждый поэт это понимает. А не близкий потому, что святость, помимо отрешения предполагает глубокую аскезу и житейский минимализм , для того что бы впитать в себя максимум от Бога. Это не значит что поэзия и святость не соприкасаются совсем.
Но соприкасаясь, пересекаясь, или сходясь, они тот час и расходятся.
Как говорил Мартин Хайдеггер отказ одаряет. Святость живет духовным отказом от мирского, поэзия же может жить лишь отказом романтическим., и то, говоря лишь о самых романтичных поэтах, каких было немного. Святость выше поэзии, ибо если поэт ставит в центр мирозданья себя, святой ставит в центр мирозданья Бога.
В этом может быть и состоит главное различие.
Но , быть может, самый лучший поэт, совсем не тот кто ставит себя на место Бога, а тот кто пытается взглянуть на мир хоть немного глазами Бога, при этом занимая место, или оставаясь не в центре мироздания, а где то с незаметного краю.
И насколько поэт не теряет равновесия на этом краю, настолько он и значителен.
И может быть, последнее в этом очерке, чего я коснусь, раз речь в нем зашла о любви. Что значит для меня любовь? Возможно, это вопрос человека уже мало способного к любви, (люди способные к любви таких вопросов обычно не задают) но все таки, я бы ответил на этот вопрос, начав например с поэзии. Что бы любить поэта, его должно быть не много, а мало. Например, Бродского много, и потому его уже трудно любить, разве лишь признавать. А признание, это не любовь, а скорее то, что приходит после любви , а точнее, от нее остается.
А вот Александра Блока мало.
Мало Елены Игнатовой, и Виктора Кривулина. Их будто бы постоянно не хватает. И потому что так мало Блока, ( а с ним и Кривулина или Игнатовой) хочется что б Блока, или Кривулина было много. И единственный путь к этому увеличению, это только любовь. Так же дело обстоит и с Пушкиным. Много имени Пушкина, памятников ему.
Но мало самого Пушкина.
Чем больше памятников и передач о Пушкине, тем меньше остается самого Пушкина. А что бы Пушкина было много, нужно его любить и перечитывать. Так же наверное , происходит и с людьми. Это может быть и романтическая точка зрения, но она вменяемая.
Человека не должно быть для любви много. Все таки, любя, мы дополняем другого до целого. Дополняя до целого другого, мы дополняем до целого и самих себя, а тем самым, и до полноты любви, которая и есть полнота бытия.
Хотя, может быть полнота любви даже больше полноты бытия.
