Когда создатель самого рационального детектива в мире платил бешеные деньги за фотографии бумажных фей, а Гарри Гудини лично показывал ему фокусы медиумов, но тот все равно верил в призраков — становится понятно: в жизни Артура Конан Дойля творилось что-то невероятное. Этот человек девять лет тайно любил женщину, ждал смерти собственной жены и общался с духами умерших. Лицо респектабельного викторианского джентльмена скрывало страсти, которые затмили бы любой роман. И самое поразительное то, что всю жизнь он следовал рыцарскому кодексу чести, который в итоге едва не свел его с ума.
Две женщины, одно сердце и тринадцать лет ада
Ангел смерти в фартуке домохозяйки
Луиза Хокинс пришла в жизнь Артура Конан Дойля как живое напоминание о бренности бытия. Двадцать один год она угасала от туберкулеза — медленно, терпеливо, с улыбкой образцовой викторианской жены. В доме пахло карболовой кислотой и лавандовой водой, которой она пыталась заглушить запах болезни. По утрам молодой доктор слушал ее кашель через стенку — сухой, надрывный, как треск горящих дров в камине.
Они встретились при обстоятельствах, достойных готического романа. Луиза ухаживала за братом, медленно сгорающим от менингита, в съемной комнатушке, куда никто не хотел пускать умирающего. Начинающий врач Дойль сжалился и приютил их у себя. Брат скончался через неделю, а через четыре месяца Артур сделал предложение его сестре.
Что это было — великодушие или расчет?
Луиза подходила под викторианский идеал жены, как ключ к замку: покорная, набожная, готовая раствориться в муже без остатка. Она называла его «дорогой доктор» даже в постели и никогда не перечила. Дома она порхала бесшумной тенью, укладывая его рукописи, подавая чай точно в назначенное время, воспитывая детей по всем правилам приличия.
Тринадцать лет ее болезнь прогрессировала с методичностью часового механизма. Врачи разводили руками — месяцы, максимум год. Но Туи, как ласково звал ее муж, цеплялась за жизнь с упорством альпиниста на отвесной скале. Каждое утро, просыпаясь живой, она воспринимала как подарок судьбы и старалась отблагодарить мужа еще большей преданностью.
А Дойль тем временем превращался в литературную звезду. Шерлок Холмс принес ему славу и деньги, дом в престижном районе, прислугу, возможность принимать высшее общество. И чем выше поднимался его социальный статус, тем острее он чувствовал пропасть между собой и тихой больной женой, которая умела только вязать, молиться и незаметно умирать.
Буря в спокойном море
1897 год. Конан Дойлю тридцать восемь, он в расцвете творческих и физических сил. На одном из светских приемов он видит ее — двадцатичетырехлетнюю Джин Лекки, и мир переворачивается вверх дном.
Если Луиза была тихой гаванью, то Джин стала штормовым морем в лунную ночь. Блондинка с изумрудными глазами, она пела как профессиональная оперная певица, скакала на лошади как амазонка, играла на рояле Шопена, свободно говорила на трех языках. Дочь древнего шотландского рода, она получила то образование и воспитание, которых так не хватало скромной Туи.
Но дело было не в талантах и не в красоте. Джин обладала тем темпераментом личности, которое заставляло мужчин терять голову. Она смеялась звонко и заразительно, спорила с политиками о правах женщин, читала новинки литературы и могла часами обсуждать тонкости сюжета. Рядом с ней Дойль чувствовал себя не уставшим семьянином, а молодым львом, готовым покорять вершины.
Первые шаги к знакомству сделала она сама, просто подошла после одного из его выступлений и заговорила о «Записках о Шерлоке Холмсе». Дойль потерял голову мгновенно и бесповоротно. В тот вечер он вернулся домой к кашляющей Луизе другим человеком — мужчиной, которому внезапно открылось, что он всю жизнь угасал от жажды, не подозревая о существовании воды.
Рыцарский кодекс против инстинкта самца
Начались девять лет, которые можно назвать изысканной пыткой. Дойль и Джин встречались тайно, но их отношения, по единодушному мнению биографов, оставались платоническими. Рыцарский кодекс чести не позволял ему предать умирающую жену, а религиозность Джин препятствовала адюльтеру.
Но какой ценой давалась эта святость!
Дойль изобретал невероятные схемы, чтобы увидеть возлюбленную. Внезапные командировки, литературные встречи, визиты к общим знакомым. Даже мать писателя, узнав о дилемме сына, пригласила Джин с братом погостить у себя — видимо, решив, что лучше держать порох подальше от огня под материнским присмотром.
Дойль начал пить, не много, но регулярно. Виски помогал заглушить внутренний голос, который нашептывал страшные вещи.
Что будет, если диагноз врачей наконец сбудется? Имеет ли он право мечтать об уходе жены? Может ли честный человек в глубине души ждать освобождения?
Спасаясь от этих мыслей, он уехал работать военным врачом в Южную Африку. Мужчине нужна была война, чтобы не сойти с ума от любви. Но и вдали от дома его преследовали письма — нежные послания от Туи и страстные, но целомудренные строки от Джин.
Вернувшись с войны рыцарем и героем, Дойль обнаружил, что ничего не изменилось. Луиза все так же кротко угасала, Джин все так же сводила его с ума, а он сам все так же разрывался между долгом и страстью, как средневековый рыцарь в поэмах трубадуров.
Девять лет этой пытки. Девять лет жизни на грани нервного срыва. Неудивительно, что психика писателя начала искать выход в мистике — когда реальность становится невыносимой, сознание ищет спасения в ином мире.
Вторая жизнь после сорока
Освобождение
4 июля 1906 года, умирающая Луиза испустила последний вздох на руках у мужа. Официально скончалась от чахотки. Неофициально угасла от изнеможения, потратив последние силы на то, чтобы казаться счастливой. Дойль рыдал над ее телом от горя, от облегчения, от страха перед собственным облегчением. Даже на проводах он выглядел скорее как человек, переживший кораблекрушение, чем как убитый горем вдовец.
Ровно через год (день в день!) сорокавосьмилетний писатель женился на тридцатичетырехлетней Джин Лекки. Даже по меркам прагматичной Британии такая поспешность выглядела неприлично. Светское общество злословило, журналисты намекали, слуги перешептывались. Но Дойлю было наплевать на общественное мнение, ведь после девяти лет воздержания он имел право на счастье.
Вторая свадьба создателя Шерлока Холмса напоминала извержение вулкана после долгого периода покоя. Этот седеющий джентльмен вдруг превратился в пылкого любовника, каким не был даже в молодости.
«Моя дорогая, единственная, прекрасная Джин», — строчил маститый писатель, и в этих словах было больше страсти, чем во всех его детективах вместе взятых.
Вторая молодость в пятьдесят
Новый дом четы Дойль напоминал дворец для новобрачных. В одной только бильярдной могли танцевать сто пятьдесят пар! Они устраивали балы, принимали высшее общество, путешествовали по миру как молодожены. Джин преобразила не только дом, но и самого мужа.
В пятьдесят четыре года Дойль занял третье место на любительских соревнованиях по боксу. Этот респектабельный литератор колотил грушу с остервенением, словно выбивал из себя все годы подавленной страсти. Он играл в крикет, скакал на лошади вместе с женой, изучал новые виды спорта с энтузиазмом подростка.
Джин была не просто красивой женой на выданье, она стала его соавтором, вдохновительницей, музой. Дойль рассказывал ей обо всем, что писал, а ее участие в литературной работе превратилось в оживленный диалог равных партнеров. Холостяцкий кабинет превратился в семейную гостиную, где кипели творческие споры.
Они стали самодостаточным союзом, им никто не был нужен. Всякий посторонний чувствовал себя лишним рядом с этой парой, которая даже в обществе жила только друг для друга. В театре они шептались между актами, на приемах стояли рядом, как заговорщики, в путешествиях не расставались ни на час.
Путешествия как второй медовый месяц
Вместе они объехали Соединенные Штаты, Австралию и Африку, причем в два последних путешествия брали с собой всех детей. Эти поездки больше напоминали триумфальные турне венценосной четы, чем обычные вояжи литератора.
В Америке толпы поклонников встречали создателя Шерлока Холмса как рок-звезду. Но Дойль больше гордился не овациями, а тем, как элегантно держалась рядом с ним Джин, как умело поддерживала беседу с женами американских магнатов, как восхищенно слушала его лекции, словно слышала их впервые.
От Холмса к духам
Война как последняя капля
1914 год принес Дойлю славу военного корреспондента и патриота, но отнял сына. В 1916 году Кингсли был ранен в битве при Сомме и скончался от пневмонии. Смерть первенца сломала что-то в психике писателя.
Он увлёкся спиритизмом. Дойль написал целый ряд исследовательских работ на тему спиритического учения. Человек, создавший самого скептичного героя в литературе, поверил в то, что мертвые разговаривают с живыми.
Джин-медиум и семейный спиритизм
Жена не только поддержала мужа в новом увлечении, но и сама оказалась талантливым медиумом, проводившим спиритические сеансы.
Дойль стал членом оккультного общества «Золотая заря» и президентом Британской коллегии оккультных наук.
Этот почтенный джентльмен серьезно изучал фотографии эктоплазмы, записывал послания от покойников и организовывал международные конгрессы медиумов.
Джин поддерживала мужа во всем. Она даже заставила себя поверить в мистические обряды. Их семейная идиллия обрела новое измерение: теперь они были не просто влюбленной парой, но и соратниками в деле общения с потусторонним миром.
Феи, которые оказались картонками
Апогеем мистических увлечений Дойля стала история с «Феями из Коттингли». В 1917 году две девочки-подростки сфотографировались в саду с бумажными феями, вырезанными из детской книжки. Когда фотографии попали к Дойлю, он увидел в них научное доказательство существования сказочных существ.
Создатель Шерлока Холмса не заметил, что феи на фотографиях плоские как картон. Он заплатил за снимки бешеные деньги, опубликовал книгу «Явление фей» и до конца жизни отстаивал их подлинность.
Когда девочки уже в старости признались в мистификации, мир окончательно понял, что великий логик сошел с ума от горя. Но не все так просто. Дойль не сошел с ума, он просто отчаянно хотел верить в мир, где смерть не окончательна, где его сын продолжает существовать, где любовь сильнее могилы.
Последние четырнадцать лет жизни он посвятил «величайшему из знаний» — спиритуализму. Читал лекции по всему миру, писал книги о загробной жизни, общался с призраками через медиумов. И Джин была рядом, разделяя его веру или делая вид, что разделяет из любви к мужу, который пережил слишком много потерь.
Любовь длиною в жизнь: кого же любил Конан Дойль
Три страсти одного рыцаря
Так кого же любил Артур Конан Дойль? Кроткую Луизу, которая двадцать лет угасала ради него? Пылкую Джин, ради которой он девять лет изменял своим принципам в мыслях? Или мистическую идею вечной любви, которая сводила его с ума в старости?
Ответ сложнее, чем может показаться поклонникам простых решений. Луиза была его долгом не по принуждению, а по внутреннему убеждению джентльмена. Он не любил её как мужчина любит женщину, но боготворил как рыцарь боготворит свою деву.
Джин была его страстью — запретной, болезненной, всепоглощающей. Они полюбили друг друга сразу, отчаянно и навеки. Даже в семьдесят лет он писал ей письма влюбленного юноши. Но это была любовь-мука, любовь-испытание, любовь, которая чуть не свела его с ума.
Спиритизм стал его последней страстью, попыткой примирить долг и чувство, разум и веру, жизнь и смерть. В мистике он искал оправдание своему счастью с Джин и утешение от потери сына.
Награда за верность
7 июля 1930 года Артур Конан Дойль скончался от сердечного приступа. До последней секунды его руки находились в руках жены и сына, а последние слова были обращены к Джин, которую он назвал «лучшей из сиделок».
Он ушел из жизни со счастливой детской улыбкой на устах.
Кого любил Конан Дойль? Он любил Любовь с большой буквы — викторианскую, рыцарскую, трагическую, невозможную, прекрасную в своей невозможности. Он любил не женщин, а процесс любви со всеми его мучениями, восторгами, жертвами и наградами.
И в этом он оказался прав, ведь настоящая любовь — это не обладание, а служение. Не получение, а отдача. Не счастье, а подвиг. Создатель Шерлока Холмса раскрыл главную загадку человеческого сердца: мы любим не тех, кто делает нас счастливыми, а тех, ради кого готовы стать лучше.