Бывает, женщина так долго живёт в роли гордости семьи, что сама уже не помнит, с чего всё началось: с детской радости от похвалы или с тревоги о том, что, если однажды не справится, мама или папа отвернутся, перестанут улыбаться и всё станет плохо…
С самого раннего детства, ещё тогда, когда ей только начинали объяснять, как складывать носки и зачем красиво накрывать на стол, она начала догадываться, что её существование каким-то образом связано с надеждами других, с их усилиями, с их вложениями в её будущее. И она не должна была подвести, а поэтому далее всё, что она делала, даже самое обыденное, казалось ей частью некой большой конструкции, в которой нельзя было изменить угол, линию, цвет, чтобы всё не перекосилось, не сместилось в сторону, не вызвало разочарования у тех, кто рассчитывал, что именно она станет подтверждением того, что «всё не зря».
Никто напрямую не просил, никто не давил словами, но в каждом «как же хорошо, что ты у нас такая», в каждом взгляде, наполненном ожиданием, в каждом сравнении её с кем-то из двоюродных сестёр или братьев (менее аккуратных, организованных, усидчивых) постепенно выстраивалась всё более привычная и крепкая стена между поступками и внутренним ощущением права на спонтанность. Даже там, где не было запретов, казалось: шаг в сторону — как пятно на белой скатерти: может, и не критично (на неё также можно ставить тарелки), но все заметят.
Её любили, конечно, и даже гордились ею совершенно искренне, но где-то за этим всегда шла вторая, чуть менее явная линия — как будто она не просто человек, а олицетворение усилий, доказательство правильного воспитания. Следовательно, отступление от нормы, даже самое маленькое, казалось не только личным выбором, но и чем-то гораздо более весомым, затрагивающим в негативном смысле общую репутацию и уверенность в том, что в семье всё устроено правильно, что в ней вырастают «такие, как надо».
Она научилась держать красивое во всех смыслах лицо не из-за тщеславия. Просто к её успехам и проявлениям с детства относились как к визитной карточке целого семейного древа. И если в других семьях можно было иногда шутить про тётушек с большими причудами или разводиться, раз уж не сложилось, то в её мире всё должно было происходить без подобных «искажений».
Она не притворялась, но с годами всё это превратилось в устойчивую конструкцию, в которой жилось, как ей казалось, почти удобно, если не считать ставшим заметным внутреннего напряжения, которое каждый раз нарастало, когда она хотя и совершала поступки, не вписывающиеся в заданные рамки, но после чего приходилось оправдываться.
А в это время какая-то часть внутри просила хоть на минуту расслабиться, хоть на мгновение позволить себе не быть той, которой все восхищаются (а как же иначе при таких успехах?). «Вот бы свободы! И пусть, пожалуйста, не смотрят все те, в глазах которых застыла немая фраза «Ну, как же так?»…
Она, конечно, со всеми задачами практически всегда справлялась. Нет, нет… Не из страха, а поскольку у неё и правда многое получалось из-за способностей и усердия. И не было веских причин отказываться от образа, с которым все уже свыклись, особенно когда он помогал маме и папе с гордостью говорить гостям: «Вот, посмотрите, какая она у нас выросла!».
Но при этом порой в её одиночестве, когда за окном уже темнело, время от времени возникало ощущение, будто она в своём существовании проявляет не столько себя, сколько чью-то версию своей биографии, и будто бы пишет этим не собственную историю, а произведение по заказу.
Иногда такие мысли улетучивались очень быстро, как сквозняк, от которого хочется лишь плотнее завернуться в плед, согреться перед тем, как погрузиться в дела, привычные обязанности, приятные вести о том, что всё идёт хорошо по плану… Но бывало, такие мысли задерживались на подольше, и тогда в ней нарастало странное совсем чуть-чуть будоражащее любопытство: «…а если перестать соответствовать и выйти из заранее согласованной версии себя, если позволить себе быть просто женщиной с изрядной долей спонтанности, «неправильной», но счастливее, что тогда будет делать семья?».
И может быть, однажды (пожалуй, совсем не вдруг, а медленно), в ней созреет понимание, что если позволить себе перестать, как на демонстрациях, нести вечно в руках развевающееся знамя с надписью «Гордость семьи», если разрешить себе быть простым человеком, а не собранным из доказательств соответствия ожиданиям мамы и папы, а просто живой женщиной с собственным жизненным ритмом, правом на растерянность и необъяснимые желания, мир не перевернётся, семья не развалится.
И, возможно, именно тогда-то окажется, что быть собой — не значит разрушить всё построенное, а, наоборот, впервые дать семейным отношениям шанс вырасти не на зыбком фундаменте заслуг, а на чём-то гораздо более надёжном — на принятии без множества дополнительных условий.
Мне такие результаты клиенток наблюдать, как психологу, удавалось. С огромной радостью наблюдать… И как же это здорово! Хотя, конечно семьи не всегда с восторгом принимаеют подобные изменения, увы. Но разве это значит, что нужно отказываться от себя, своей свободы и спонтанности?
Про удобную "хорошую девочку" ТУТ, про спасающую ТУТ, про всепрощающую ТАМ.
Автор: Нестерова Лариса Васильевна
Психолог, Очно и Онлайн
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru