— Всё, пап, приехали. Выйди, а я припаркуюсь, ты только меня подожди, — Светланка остановила машину недалеко от поликлиники, вышла сама, помогла отцу вылезти из салона.
Он двигался медленно, охал и всё время повторял: «Да… Дела…» Наконец встал ногами на асфальт, отошел в сторонку.
— Всё, я быстро. Не уходи! — велела Света, прыгнула за руль, стала втискиваться в свободное место между красным ауди и темно–синим мерсом. — Ох, какие у нас люди–то в поликлинику приезжают! Пациенты с большой буквы! — гундосила она. — Только вот парковаться не умеют, криво, косо всё!
Водить машину Свету учил отец. Ох, сколько нервов она тогда себе испортила, сколько слёз пролила. Но Анатолий Петрович искренне считал, что делает для дочки хорошее дело.
«Газ! Газ! Газ!» — кричал он, сидя на пассажирском сидении рядом со Светой, и сам тоже вдавливал ногу в пол. А потом, когда дочка, расправив плечи и закусив язык, послушно жала на газ, разгоняя их старенький «Москвич», он тут же кричал ей на ухо: «Куда ты гонишь?! Куда ты гонишь?»
Команды сменялись так быстро, что скоро Света совсем терялась, у неё потели руки, голова кружилась, и в ней гудело, как в телефонной трубке.
— Да что ты жмешь на клаксон, Светка?! Все думают, что мы — свадебный кортеж! — возмущался Анатолий, хотя никто так про них не думал, разве что коровы, «припаркованные» хозяйками в поле, у специально отведенных для этого колышков.
Животные медленно провожали глазами непутевую Свету, моргали, а потом снова опускали голову, усердно работая челюстями…
Но научил. Количество Светиных мучений перешло в качество, и вот уже она, с лёту сдав экзамен по теории в ГИБДД, сидит вместе с экзаменатором в машине. Маршрут по городу она знает на зубок, где и какие знаки, что можно, а чего нельзя делать, тоже.
— Светлана Анатольевна, остановите–ка вот тут! — попросил её полицейский в красивой форме, не очень молодой, с усами, взгляд хитрый–прехитрый.
—Здесь? — переспросила Света.
— Да–да! Вот тут, — уверенно кивнул мужчина.
— Ну если вы выходите, то конечно, а так, вообще, тут стоянка запрещена. Так что, выпустить вас? Решайте! — Светланка скосила глаза на своего экзаменатора.
— Нет. Едем дальше. Умная ты больно! — усатый хмыкнул. — Кто водить учил?
— Отец, — гордо ответила девчонка, поерзала на сидении, устроилась поудобнее.
— Понятно. Отцы — они такие! — ещё раз хмыкнул мужчина. Он и сам недавно начал обучать вождению сына, но или тот совсем уж неслух, или тактика неправильно выбрана, да только задней фары нет как нет, да и бампера тоже…
С тех пор прошло достаточно лет, чтобы Света поняла: либо машина — это «твоё», или нет. И точка. И никаких компромиссов.
Папа научил её не бояться за рулем, принимать решения за доли секунды, «считывать» других водителей еще задолго до того, как они начнут маневр. Без этого было бы совсем худо.
Девчонка даже пару месяцев подрабатывала таксистом, возила матерей с ребятишками, старушек и дамочек, которые не могут ездить с мужчинами–шоферами из чувства женской солидарности. Заработок был хорошим, но такую работу пришлось бросить, когда однажды вот такая дама приятной наружности и весьма большой грудной окружности наставила на Светку электрошокер, попросив отдать все деньги…
Тогда Света от испуга могла бы и «вильнуть», а столбов по дороге великое множество, выбирай любой и складывайся гармошкой, но… «Куда ты гонишь?! Куда ты гонишь?!» — звучало у неё в ушах, нога нажала педаль, машина резко затормозила, гражданка на заднем сидении влипла лицом в спинку Светиного кресла, послышался легкий хруст. Дамочка сломала нос, а Света отделалась легким испугом, спасибо папе!..
…— Свет, давай, я один схожу! — заглядывая дочери в глаза, попросил Анатолий Петрович. — А ты уж подожди. Договор?
Светка поджала губы.
— Нет, папа, никакой не договор! Мама велела с рук на руки тебя врачу передать. Я и передам.
— Ну Света! — возмущенно стал засучивать рукава своей вечной клетчатой рубашки отец. — Это даже унизительно! Вы мне не доверяете?!
Девушка всё смотрела, как папа возится с рукавами, потом сама их ему засучила, расправила складочки, поправила воротник.
Эту рубашку, ну или такую же, (папа всегда был в одном, «клетчатом» стиле), он набросил дочке на плечи, когда она сидела на берегу пруда и тряслась от того, что только что чуть не утонула. Поплыла, свело ногу. Папа учил, что делать в таких случаях, но было так больно, что мозг как будто отключился. И Света стала тонуть. Секунды растянулись на вечность, она даже рассмотрела, как колышутся от её трепыханий водоросли, как какая–то заполошная стайка рыбок метнулась в сторону от утопленницы.
А потом сильные руки отца вытащили Светку наверх, она заплакала, села на берегу, отвернулась, а Анатолий Петрович накинул ей на плечи свою рубашку…
Господи! Как из прошлой жизни!..
Светлана нахмурилась, потом кивнула.
— Хорошо. Иди сам. Третий этаж, сто третий кабинет. Вот твои документы, кладу тебе в карман. Я пока тогда кофе попью, — согласилась она.
Отец расцвел, заулыбался, закивал. Ему теперь ничего самому не разрешают, всё от него прячут, особенно инструменты. На даче приводят на участок чужих людей в рабочей одежде, те что–то мастерят, а Толю, хозяина, жена его Нина в дом уводит. А ведь Анатолий всё может сам! Да–да! Вот только куда же он положил… Куда положил? Что? А пёс его знает, что. Забыл…
И взгляды эти пристальные, допросы постоянные: «Куда пошёл?», «Что хотел?». А уж если надо к врачу идти, то прям наседают, в два уха тараторят — жена и дочка — сил никаких нет.
— …Сам схожу! Больно вы мне там нужны! — отмахивается Толя, тянет время, месяц, второй, а уж как совсем припрет, то Нина берет его за руку и ведет. Унизительно! Он же мужик! Он сам о себе тогда какого мнения–то будет?!
Нина вечно закатывается за ним в кабинет, садится, всё за мужа рассказывает, слова не дает вставить, умная, поди, совсем! А говорит всё неправильно! Придумывает какие–то странные вещи, мол, она стала замечать… Или ей кажется, что у Толи болит вот тут…
Ничего у него не болит! И врачи эти ему не сдались ни разу!..
Но сегодня Света смилостивилась, пустила одного в поликлинику, спасибо!
… Светлана проводила сутулую отцовскую фигурку взглядом, дождалась, пока он скроется за дверьми, проверила, заперта ли машина, и направилась к кафе, что было неподалеку. Хотелось кофе. И немного курить. Светка никогда не курила, но ей всегда нравилось наблюдать, как женщины с длинными красными ноготками изящно держат тонкие сигареты, подносят их к губам, затягиваются так, что щечки уходят внутрь, обозначая скулы, а потом выдыхают, изогнув чуть в сторону свои алые губы.
«Это так элегантно!» — вздыхала Света.
«Это вульгарно и не полезно! — резала своё мама. — Увижу, что куришь, разговор будет коротким!»
Так и не попробовала, а сейчас почему–то очень захотелось. Говорят, успокаивает нервы. Хорошо бы! Что–то Светланка совсем издергалась, страшно подумать, как дальше станет жить папа, как будут жить все они — Нина, Света и папа Толик…
Оставаться внутри кафе Света не решилась. Вдруг отец освободится раньше, станет её искать или, наоборот, подумает, что он один, и уедет домой. Мама велела следить за отцом как следует! Значит, надо следить…
Анатолий Петрович юркнул в приоткрывшуюся дверь, поздоровался с охранницей, сидящей за низеньким столом и грустно смотрящей на посетителей, натянул бахилы, как будто поискал глазами, где проход на третий этаж… А потом хитро улыбнулся и приник к окошку, что выходило во двор, но так, чтобы было незаметно.
Он высматривал дочку. Ага… Пошла кофе покупать, значит, всё хорошо, можно минут десять посидеть.
Анатолий Петрович уселся на банкетку, потом протянул руку, схватил стаканчик, налил себе водички, попил. Хорошо!
Дальше вдруг опомнился, опять стал смотреть в окно. Светланки не было.
Он ходил туда–сюда, поглядывал на часы, сгибался, перевесившись через стоящие на подоконнике цветы, приникал к окошку, осматривал парковку, крадучись шел влево, потом вправо. Так у знакомых в деревне бегала по дну клетки белка, только вот Анатолий Петрович был намного медленнее её.
Чуть не свалив пальму в большом пластиковом кашпо, Анатолий Петрович наконец выпрямился и вздрогнул, потому что кто–то спросил его тихо–тихо, в самое ухо:
— Ушла?
Мужчина обернулся.
Рядом с ним стоял парень, ну не совсем парень, конечно, лет сорока пять. Но для Анатолия почти мальчишка. На парне — нелепая футболка с мультяшными героями, джинсы, за спиной рюкзак. На ногах кроссовки, яркие, с разными шнурками.
«Как же так можно ходить–то? Это же по–петушиному!» — подумал тогда Толя, может быть даже вслух, потому что молодой человек ответил:
— Ах это?! А у меня, понимаете, брат — этакий шутник! Я на работу опаздываю, а он мне шнурки поменял. Смешно, правда? Иду такой по улице и всем улыбаюсь.
Парень улыбнулся и Анатолию.
— Миша, — протянул он руку.
— Толя, — пожал её Анатолий.
— Прячетесь? — кивнул на окошко Михаил.
— Ага.
— Правильно. Эти женщины совершенно не дают нам прохода! Вечно всё контролируют, проверяют, суют свои носы, куда не надо!
Анатолий Петрович сразу понял, что Миша — «свой», он не сдаст, не предаст. Он «относится с пониманием».
— А долго вы тут ещё будете прятаться? — полюбопытствовал Михаил.
— Я–то? Не знаю, — растерянно пожал плечами Анатолий Петрович. — А сколько надо?
— Я тоже не знаю. Давайте так, — заговорщицки зашептал Миша, — Вы пока идите по делам, у вас же тут дела? Вон, даже бахилы надели! А я постою, покараулю. Если что, дам вам знать!
— Идти? Нет, уж увольте! Мне надоели эти доктора, их глупые вопросы, бумажки. Нет, я решительно не пойду! — топнул ногой Анатолий Петрович.
Михаил как будто задумался, пожал плечами, развел руками.
— Как же тогда быть? Если вы не пойдете, то подведете ту, что вас сюда привезла. Наверняка у нее из–за этого будут неприятности. Она социальный работник? Тоже, поди, нудит и нудит над ухом? — скривился сочувственно Миша, переставил по–другому ноги в кроссовках. Анатолий опять посмотрел на них, удивился разным шнуркам.
— Нет. Это дочка! Моя дочка, Светланка! Какая ещё работница, что вы выдумываете? Я приехал с ней, она пошла пить кофе, а я… — горячо заговорил он.
— А вам надобно сходить. Ну надо, вы же сами знаете! Подводить свету нельзя, иначе она обидится! Идите же! — кивнул в сторону лестницы парень. — Я подежурю.
— А вы уверены? — с сомнением спросил Анатолий.
— Абсолютно. В детстве меня всегда ставили «на стреме» у двери класса. А ещё я умею свистеть. Показать вам?
Миша уже приготовился свистнуть, но Толик испуганно обхватил его руку своими слабыми пальцами.
— Нет, что вы?! Не нужно. Просто стойте тут, смотрите, не пришла ли моя дочь, а я мигом!
— Договорились. Третий этаж, сто пятый кабинет! — крикнул ему вслед Михаил.
Анатолий Петрович побежал, потом остановился, удивленно вскинул брови.
— Позвольте! Сто третий! Вот! У меня бумажка есть! Мне Нина, жена, всё написала! — Он сунул руку в карман рубашки, вынул оттуда сначала список продуктов, с которым ходили в магазин на прошлой неделе, дальше носовой платок, а потом уж сложенное раз в шесть письмецо с указанием места и времени.
— Да, точно! Извините. Ступайте же! Ступайте! Она может появиться в любой момент! — зашипел Миша, замахал рукой, как будто прогоняя своего собеседника…
Света примостилась на лавочке под липой. Там хорошо пахло, липа только–только зацвела, набиралась соков, и этот аромат был таким медовым, сладким, теплым, родом из детства, что девушка улыбнулась.
Раньше у них на даче росла липа. С неё рвали цветы и заваривали их в чай. Понятие «липовый цвет» было тогда для маленькой девчонки чем–то загадочным, мягким, сладким на вкус, и с пушинками, потому что сам этот цвет пушистый…
Отец приезжал с работы на электричке, Света встречала его у платформы, они покупали бублики и спешили домой. Как следует поужинав, пили тот самый чай, сидели за столом в беседке, смотрели на крутящихся у лампочки бабочек и ели бублики. Было хорошо…
Липу потом срубили, она мешала строить новый дом, беседку тоже снесли.. Жалко…
… — Он пошёл, — услышала Света мужской голос, рядом с ней на лавку присел мужчина в кроссовках с разными шнурками.
Светлана сделала вид, что шнурков не заметила, но всё же краем глаза зыркнула на них, отодвинулась.
— Кто? — спросила она.
— Ваш папа. Я видел, как он поднимается по лестнице, — пояснил Михаил.
— А какое отношение ко всему этому имеете вы? — насупилась Светланка.
— Никакого. Просто я пару раз тоже принимал его, я был в медицинской маске, он меня не узнал. Обычно вы ходите с ним, а сегодня…
— Сегодня я не могу. Я вообще больше не могу. Это унижает его, понимаете? — вдруг просто ответила Светлана, прижав руку к груди. — Я помню его сильным, самостоятельным, я всегда была под его защитой, а теперь… Я не могу на него смотреть, потому что вижу совсем другое. И мне неловко. Я знаю, что и ему всё это тоже неприятно. Пусть хоть раз пойдет к врачу сам, один. Мы все равно потом всё узнаем, у мамы есть сотовый врача, да и медицинские карты теперь не тайна. Ну, или не пойдет. И это станет его маленькой тайной от нас… Я не хочу отца–ребенка, понимаете? Вы же врачи, вы должны что–то сделать! Ну у вас же есть лекарства, всякие процедуры! Вы… — Светлана встала, отвернулась. Её стали раздражать красочные, разноцветные шнурки этого втиснувшегося в её жизнь врача, слишком веселые для такого грустного дня.
— Мы помогаем. И вы помогаете. Вы даете лекарства, напоминаете, прощаете, разрешаете быть собой. Вы оберегаете вашего папу, как он вас когда–то. Мы начинаемся с детства, им порой и заканчиваем, я не знаю, почему так, может быть, мир слишком давит на нас, и к старости мы уже не можем противостоять… Не знаю. Но вот сегодня он с вами, а вы — с ним. И вы можете о нём заботиться. Дальше это делать станет труднее, к сожалению. А как вас зовут? — Миша тоже встал, сорвал с липы цветок, покрутил его в руке, подышал.
— Света. Да это тут ни при чем! Вы не понимаете! Мне–то как жить? Я его таким что ли запомню? Зачем вы рвете липу?! Перестаньте!
— Перестал. Больше не буду! — Михаил поднял вверх руки. — Ну, как жить… Как сотни людей до вас. Жить для него. Он вам отдал всю жизнь, я думаю, и ему было нелегко. Кому легко, на старости лет порхают в счастливом м а р а з м е. а ваш отец старается остаться. И вы сами можете выбрать, что помнить. Его из прошлого, его сегодняшнего или всё вместе. Это его жизнь, как вычеркнуть что–то, оставив другое! Я…
— Да что вы знаете обо всём этом! Красиво говорить может каждый. Бросьте читать мне лекции по человеколюбию, это ко мне не относится, тут другое! — Светлана сжала кулачки.
— Я знаю о том, что происходит, многое. Мама переболела энцефалитом, когда мне было пятнадцать. Когда мне было двадцать пять, она ещё была в разуме, а потом сгорела за год. Год, Света, — это слишком быстро. Вчера она еще называла меня по имени, а сегодня гонит, как будто я чужой. Сегодня она разговаривает, а завтра забыла, как это делается. Вот это действительно страшно. Я не успевал принимать то, что происходит, а мой брат, ему тогда было десять, тем более. А вот у вас есть на это время, вы можете смириться. Смиряться больно, но когда ты это сделал, то становится легче. Извините, пойду. Я обещал караулить ваше появление. Пойду… «Этой грусти теперь не рассыпать звонким смехом далёких лет. Отцвела моя белая липа, отзвенел соловьиный рассвет». Есенин написал. Всё же я пойду!
Михаил кивнул в знак прощания, направился к зданию поликлиники. Светлана улыбнулась.
… Анатолий Петрович уже опять маячил у окошка.
— Что вы ей говорили? Я же сходил! Зачем вы к ней вышли?! — растерянно спросил мужчина у Миши.
— Я прикрывал ваш отход. Она же могла и передумать, пойти за вами. Я заговаривал ей зубы, понимаете? — хитро подмигнул Михаил Николаевич. — Читал стихи.
— Стихи? Понимаю, понимаю… — кивнул Анатолий Петрович. — Спасибо. Ну, пойду. Ждет же, волнуется. Они все за меня почему–то очень волнуются, а я же не какой–нибудь там старик «не в себе»! Когда же они поймут?!..
Он быстро пожал протянутую Мишину руку, развернулся и зашагал к дочери.
— Всё. Поехали домой, — кивнул он.
— Давай. Па, а что тебе сейчас хочется? — помогая отцу сесть в машину, спросила Светлана.
— Мне? Кутить и в баню. Кутить вы с матерью мне не дадите, в баню нельзя, я же не собрался. Что тогда остается? А, Светка? — весело подмигнул он дочери.
— Что?
— Ехать к тете Полине, пить липовый чай. Ой, девчонки, как же пахнет липой! Это невероятно! Просто чудо какое–то! — Анатолий Петрович разрумянился, заулыбался. У него сегодня хороший день. Давно таких не было, просветление какое–то!
— Пап! — позвала его Светланка. — Папа, я тебя люблю. Слышишь? Ну что, к тете Полине? Пить чай?
— Что? Зачем? Света, я устал, поехали домой. Выдумали тоже, чаи гонять средь бела дня. К матери поедем, обедать, — строго ответил Анатолий Петрович. — И как можно носить разные шнурки, а? Это ужасно!..
Он ещё бухтел что–то, потом успокоился, стал смотреть в окно. Там показывали какой–то незнакомый город с цветущими липами и сиренью. Город был похож на тот, в котором Толя жил в детстве, но, кажется, будто и не он. Куда его везет Света? Ах, да… Домой. Там их ждет Нина, жена. Поскорее бы доехать, что–то соскучился Толя по дому. Его белая липа ещё не отцвела.
А Света нарочно ехала медленно. Она смирялась. Это трудно, но у неё еще есть время, дай Бог, побольше…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".