— Люд, а ты куда это, с чемоданом? — спросила Тамара, когда я, как в бреду, переступила порог её скромной двушки.
Стояла вечерняя пятница, на площадке пахло пылью и варёной гречкой, а у меня подкашивались ноги — словно всю себя оставила там, за дверью. Где эти тридцать лет? Где я сама?
— Никуда, Тамар, просто... — дрожащий голос никак не слушался, мешал говорить, но разве можно тут что-то объяснить словами? Чемодан тяжёлый — не вещи тянут, прошлое не даёт встать.
Тихо прошла к её дивану, села как на чужую жизнь.
— Ты ж так не уйдёшь, — Тамара строгая, как учительница, но глаза — тревогой полны, будто боится спугнуть. — Он что, опять за своё?
— "Ничтожество"... — вырвалось само собой, будто сейчас меня этим словом можно уколоть до крови. — Сказал, что без него пропаду, что никто к старой дуре и не подойдёт...
— Ох, Людка! — Тамара подошла, хлопнула по колену — горячая, родная, живая. — Да чтоб я так жила, как ты без него заживёшь!
Обняла меня крепко, и из груди полезли слёзы — не жалость к себе, нет, а обида, как острый хрен в чае: вроде пьёшь свой, привычный, а дерёт горло.
Знаете, я не собиралась становиться героиней собственного романа, тем более трагикомедии на одну кухню и две платяные вешалки. Просто пришёл день — всё: дальше вместе нельзя. Ушла, как есть, с прижимистым чемоданом и дрожащими пальцами, в которых уже не было ни колец, ни терпения.
Связалась с дочкой — Марина растерялась сначала:
— Мам, да ну, не делай резких движений!
Но потом сама пришла к Тамаре. Сидим втроём, пьём липовый чай. Марина переживает — ей своих забот хватает, работа, дети, тоска по старой семье.
— Мама, я знаю, как тебе тяжело, — вздыхает и уже не суетится, не спорит. Глажу её по волосам и молчу: не поднимается рука бросать ей свою тяжесть.
А Тамаре всё нипочём, она суёт тапки, расставляет миски, ворчит:
— Главное — не молчи. Тут всё от тебя, Люд, зависит. Дашь слабину — назад затащат.
Я только глаза опускаю... Внутри всё ноет:
Может, зря? Может, надо было потерпеть?
Ночью не сплю — потолок белый, как лист в клетку, на нём можно только считать неудачи да старые слёзы. В квартире у Тамары тихо, потрескивает старая батарея, с кухни доносится аромат жареного лука — хозяйка ранним утром уже на ногах, жизнь у неё идёт по своим правилам: кофе, газета, звонок свекрови.
А моя остановилась — казалось, навсегда.
Смотрю на телефон — молчит. Евгений даже не позвонил. Ни "прости", ни "где ты", ни "зачем ты ушла". Только глухое молчание, как озлобленный пёс за дверью — и тишина холодная по душе скребёт.
— А что, если он рад? — пронзает внезапная мысль. — Может, там уже... другая?
Тамара замечает мой взгляд — и тут же, бодро, как врачи на обходе:
— Люд, иди в душ, умойся, надень что-нибудь светлое. Сегодня — новая жизнь, а не поминки по старой!
А у меня будто вместо сердца — осадок.
Но иду. И надеваю.
И по чуть-чуть, по капле, начинаю верить: за дверью может быть не только страх, но и что-то другое...
Дни покатились один за другим, как горох по столу — то тише, то звонче. У Тамары в доме жизнь бурлила: звонки, разговоры, всегда кто-то заходит — то соседка за солью, то внучка со школы заскочит на бутерброд с колбасой. А я… всё реже вспоминала, для чего выходила замуж, и всё чаще ловила себя на мысли:
А ведь можно и вот так... жить, не бояться слова поперёк!
Но, стоило только зазвонить телефону, будто кто нож в спину воткнул:
— Мама! Это ты?! — Марина, дочка, взволнованная, как после контрольной. — Папа пропал где-то, трубку не берёт, дороги к дому всё чаще не держит… Мам, ты бы хоть позвонила ему, ей‑богу!
— А что мне ему говорить, доченька? — тяжело вздохнула я. — Он меня… последними словами обзывал… Я… устала, Мариночка. Прости уж.
— Мам, ну пожалуйста… Он мужчина, ему тяжело! Говорит, что у него кто‑то появился. Теперь… плачется мне, что не ценит его никто.
— Ну что мы — дети маленькие, разошлись, потом опять сошлись…
— Разве не для этого семья? Хочешь — я с ним поговорю? — растерялась Марина.
— Что ж… Если ты думаешь, что поможет, — лишь плечами пожала.
Вечером пришла Тамара, с сумкой, полной продуктов и банкой солёных огурцов — так, чтобы жизнь не казалась унылой.
— Люд, а давай-ка пойдём завтра в парк, повеселимся, а? Там будто выставка какая-то открылась, народ ходит… Ты ж любила раньше смотреть, как картины на мольберте крутили. Помнишь?
— Не знаю… — неуверенность тянулась липкой ниткой, но Тамара уже схватила меня за руку:
— Вперёд! Зачем сидеть — кого ждёшь? Принца на белом коне? Так наш принц, похоже, давно скакал куда-то да с чужими юбками...
— Тома, — засмеялась я, немного стесняясь.
— Не выступай, Людмилка. Пошли.
И правда — пошли. В парке тёплый ветер носил берёзовые серёжки, солнце дразнило сквозь ветви. Люди гуляли парами, дети визжали у качелей, старички сидели на лавках, ведя неспешные разговоры:
— Не верь, Миша, всё у них не так плохо, как рассказывают…
Миша — навстречу мне.
Крупный, с бородой, в куртке аккуратной, но синей, будто школьник на перемене. Улыбнулся:
— Разрешите вашу сумку донести?
— Зачем, у меня не тяжёлая! — удивилась я, взглянув на Тамару. Та одобрительно прыснула:
— Вот видишь, Люд, настоящие мужчины ещё остались! Проходите, знакомьтесь!
— Я Михаил, — протянул руку, глядя, будто до дна души — ничего не спрашивает, просто ждёт.
Мы прошли весь парк, разговорились о жизни, о кино, о том, как раньше всё казалось проще. Михаил слушал, а я и не заметила, как рассказала ему половину того, что могла бы утаить даже от родной сестры.
Потом он вдруг говорит:
— А вы знаете, какой сегодня день? — и, пока я гадаю, достаёт из кармана конфету "Мишка на Севере" — улыбается.
Кто теперь так делает?
— Спасибо… — растерялась я: лет двадцать как никто не дарил мне конфет!
— Вот и повод улыбнуться, — сказал Михаил.
А в этот вечер… как раз-таки в этот…
Позвонил Евгений.
Сначала молчал — потом сипло прошептал:
— Люда, домой вернись. Всё… у меня развалилось. Бери что хочешь, только вернись…
Я слушала его голос, и не верила — мог ли этот человек когда-то назвать меня ничтожеством? А теперь…
"Зачем?" — думалось мне.
Смогу ли я снова? Хочу ли?
Марина написала:
— Мама, он обещал измениться. Говорит, что всё понял…
Тамара молчала только миг, потом буркнула:
— Знаешь, Люд, только ты сама сможешь выбрать, где тебе теперь жить. Но только не забывай, что воду в решете не унесёшь — если затерялась сама, не найдёшься и с мужем.
Я в ту ночь долго глядела в окно. Внизу светили фонари, снег налетал на стекло. Где-то там, в темноте, начиналась моя новая жизнь.
В выходные раздался неожиданный звонок.
— Людмила Андреевна? Это из больницы. Ваш муж, Евгений Иванович, поступил с инфарктом. Вы — в списке ближайших родственников…
Голос был чужой, деловой, но в груди что-то защемило так, будто снова под ребро угодили старым гвоздём.
Перрон больницы пах чужеродной хлоркой и печёными ватрушками: дежурная буфетчица разносила сладкое с чайником, а в очереди возле регистратуры кивали друг другу, будто все тут родные. Я шла по полутёмному коридору — шаг тяжёлый, сердце колотится, будто в первый раз экзамен сдаю.
— Мама! — в коридоре стояла Марина, растрёпанная, глаза блестят — видно, не спала с ночи. — Он всё спрашивал, придёшь ли ты…
Господи, зачем этот мужчина встал мне поперёк всей жизни снова? То словом обидит, то взглядом давит, а тут… лежит растерянный, белый, махонький — совсем не тот, кого я боялась.
Евгений открыл глаза, когда я осторожно присела на пластиковый стул возле кровати.
— Люда… — голос дрожал. — Прости. Я ж… всё это не специально, — ладонь его выскальзывает, как у ребёнка, которому холодно.
— Не расстраивайтесь, — вдруг сказала молоденькая медсестра с бумагами. — Посидите, поговорите, только без крика — у нас режим!
Марина встала в угол — не как дочь, а как судья — смотрела, не мигая.
Я молчала. Слова не шли… Потом будто порвалось что-то внутри:
— Ты знаешь, Жень… Я всю жизнь жила рядом с тобой, а будто под прицелом. Со стороны смешно: "ничто", "никуда", "два сапога — пара, только вот один с дырой". Ты никогда слова хорошего не скажешь, всё давишь, всё правильно только твоё.
А когда я ушла — ты вдруг понял: один не царь. Ты думал, я тут уйду и сломаюсь? Удивлю тебя: не дождёшься. Я жила, Жень… в тени. А теперь хочу — на свет.
Марина бросила взгляд украдкой — будто впервые увидела меня взрослой, независимой.
Муж тихо всхлипнул…
— Люда, вернись!.. Мне плохо одному…
— Мне тоже плохо, Жень… Всё время было плохо. Только я теперь себе верю… и ты научись.
Медсестра вышла из палаты, оставив нас втроём — молчание было гуще каши.
Вышла с "больничной вахты" — на крыльце стоял Михаил.
— Люда, у меня для тебя билеты, — протянул конверт. — Вечер музыки в филармонии… Там об этом много не думают, просто слушают сердце.
Я впервые за долгое время улыбнулась не для мебели и не для приличия, а просто — потому что хочется.
— Спасибо… Я приду.
Он кивнул, не удержал меня за руку, не стал напирать. Просто рядом.
На следующий день — телефон разрывается:
— Мама, папа ждёт тебя, плачет… — Марина снова между молотом и наковальней, глаза мокрые.
Тамара кивает на кухне:
— Люда, запомни: ни один мужик не стоит того, чтобы не жить для себя хотя бы раз в жизни. Прости, если больно сказала.
Я весь вечер смотрела на себя — седая, простая, но уже не покорная.
А в окне — как назло! — салют: в парке отмечали День города.
Я решила: пойду туда, где музыка и свежий воздух. Пусть будет праздник на душе.
Конечно, в тот вечер я долго не могла уснуть. Казалось — сердце то в горле, то где-то в пятках.
Что я умею теперь? Кому я нужна? А вдруг это и правда ошибка...
Но утром, когда Михаил позвонил и просто спросил:
— Как вы себя чувствуете, Люда?
Я не чувствовала ни страха, ни одиночества.
День рождения — как ни крути, особый праздник. Бабушкины рецепты, цветы в стаканах, слёзы радости и тревожное ожидание: кто придёт, кто вспомнит?
В этот раз я решила всё по-новому. Никакого селёдочного наполеона, берегу нервные клетки. Тамара с утра суетится:
— Люд, ты посмотри на себя! Щёки румяные, глаза блестят — хоть в девки обратно!
А у меня внутри всё разливается — не страх уже, а трепет, лёгкая перед стартом.
Марина вошла, принесла букет:
— Мама, ты… совсем другая. Я сначала злилась, думала — всё из-за папы. А теперь вижу — ты живая!
Обняла так крепко, аж стало жарко во всём теле.
Я не знала, придёт ли Михаил. Не знала, сможет ли позволить себе просто быть рядом и не задавать лишних вопросов.
Но он появился — с двумя билетами на вечер музыки, с коробкой пирожных "Картошка" и улыбкой широкого сердца:
— Людмила Андреевна, с днём рождения! Не пойду никуда, если меня не позовут!
Тамара с ходу взяла его под руку, сунула в руки чай.
— Мужик в доме — редкость, — ворчит, — а тут прям праздник!
Но едва мы успели рассесться, раздался звонок у двери — Евгений. Хмурый, согбенный, с пакетом фруктов и букетом ромашек.
— Люда, можно, хоть на минутку? — глаза красные, лицо помятое, будто из-под катка вынули.
Гости переглянулись, Тамара сжав губы, встала стеной.
— Люда, не для себя прошу, для дочери… Может, попробуем всё сначала? Вот Мишка пусть подождёт за дверью. Ты — моя жена! Я без тебя не человек. Прости, дурак…
Воздух в комнате стал густой, как сливки.
Все смотрели на меня — кому верю, кого выбираю? Тут дочка взялась за руку, Тамара подмигнула едва заметно, Михаил склонил голову…
Я не отвечала сразу.
Взяла свечу, зажгла, задержала дыхание.
Чего хочу я? Кого жду? Кому нужна я — не кухонной тряпкой, а живым человеком?
Пять секунд — и вдруг стало просто.
Задула свечи.
— Спасибо, Жень. Я тебя прощаю. Но вернуться не могу — не хочу обратно в клетку, даже если там удобней и мягче. Ты был... частью моей жизни, но я хочу новую. Себя хочу. И быть нужной — тем, кто рядом не потому что обязан, а потому что любит!
Тамара довольно хмыкнула, Марина улыбнулась со слезами, Михаил чуть сжал мою ладонь.
В тот день у меня даже голос не дрогнул.
Я знала — будет ещё больно, будут сомнения, но я останусь с собой. Только теперь — с надеждой и с теми, кто дарит свет.
Мне впервые за много лет захотелось самой зажечь фонарь на кухне, открыть окно нараспашку и улыбнуться даже серому небу.
Жизнь заново начинается не с новым мужчиной или мужем. Она начинается — когда перестаёшь быть ничтожеством для себя.
Уже сегодня опубликую ещё один рассказ. Обязательно подписывайтесь, чтобы не пропустить 👇