Зов Чёрного озера
---
Лика проснулась от того, что волосы на затылке зашевелились. Не от сквозняка — от дыхания. Оно было медленным, нарочито громким, словно кто-то намеренно растягивал каждый выдох, чтобы она почувствовала холод на своей коже. Запах — сладковатый, как прокисший мёд, смешанный с железом. Она зажмурилась, вцепившись в одеяло. «Не открывай глаза. Это сон. Это всего лишь сон», — твердила себе, но пальцы уже немели от ужаса.
Стена напротив кровати была испещрена трещинами. В лунном свете, пробивавшемся сквозь замерзшее окно, штукатурка складывалась в лики: глазницы, открытый рот, скрюченные пальцы. Лика знала эти узоры — они менялись каждую зиму, будто дом дышал через щели. Но сегодня лицо на стене шевелилось. Бороздки трещин сдвигались, формируя улыбку.
— Вадим… — выдохнула она, узнав пальцы, впившиеся в её плечо. Они были холоднее льда.
Он засмеялся. Звук рассыпался, как разбитое стекло, переходя в шепот десятка голосов: детский смех, хрип старухи, рычание зверя.
— Ты же видела, — прошипел он, и его губы коснулись её уха. — Видела, как я разбил гроб. Теперь ты часть узора.
Лика рванулась к двери, но тело будто приросло к матрасу. Она посмотрела вниз — чёрные жилы, похожие на корни, обвивали её ноги. Они тянулись из-под кровати, пульсируя, будто под кожей текла не кровь, а смола.
— Отпусти! — крикнула она, царапая одеяло.
Вадим наклонился, и лунный свет упал на его лицо. Лика ахнула. Его кожа была прозрачной, как пергамент, сквозь неё просвечивали синие сосуды, извивающиеся словно черви. Глаза — без зрачков, белые, как молочные озера. Но хуже всего был рот. Углы губ порвали кожу, обнажив двойной ряд клыков — тонких, заострённых, будто сосульки.
— Морок голоден, — прошептал он, проводя когтем по её щеке. Боль была обжигающе-холодной, как прикосновение жидкого азота. На коже остался рубец, покрытый инеем. — Но ты… ты особенная. Я сохраню тебя напоследок.
Лика попыталась крикнуть, но горло сжалось. Вадим улыбнулся, и его челюсть двинулась неестественно, как у змеи.
— Твой страх пахнет… восхитительно, — он провёл языком по клыкам. Язык был синим, раздвоенным. — Но не волнуйся. Скоро ты захочешь стать частью узора.
Он растворился, будто его стёр ластиком. Тени на стене замерли, жилы под кроватью отступили. Лика вскочила, ударившись коленом о тумбочку. В груди колотилось сердце, а на месте, где Вадим оставил шрам, пульсировала метка — синеватый круг с зубцами внутри, как на рукояти кинжала.
Она рванула рубашку, пытаясь стереть символ снегом с подоконника. Метка не исчезла. Вместо этого кожа вокруг неё покрылась паутиной голубых прожилок.
— Мам! — закричала Лика, выбегая в коридор.
В доме царила тишина. На кухне кипел самовар, но стулья были пусты. На полу валялась мамина шаль — Лика подняла её и замерла. На шерсти краснели капли. Крови?
— Мама?! — она распахнула дверь в родительскую спальню.
Кровать была заправлена, на подушке лежала записка: «Ушла к отцу Илье. Не шали».
Лика прислонилась к косяку, пытаясь унять дрожь. За спиной скрипнула половица. Она обернулась — в зеркале у комода стоял Вадим. Нет, не Вадим. Оно. Существо подняло руку, указывая на окно.
— Приходи… — прошептало оно голосом её друга. — Или я начну с неё.
В зеркале мелькнуло лицо матери — бледное, с закрытыми глазами.
Лика выбежала на улицу, даже не накинув шубу. Метель хлестала лицо колючими жгутами. Она бежала к дому Агафьи, сжимая в кармане кинжал. Метка на груди горела, как сухой лёд.
«Я сохраню тебя напоследок».
Слова эхом бились в висках. Лика не заметила, как свернула в переулок. Тень с рогами скользнула по стене сарая, но она уже не боялась. Страх сменился яростью.
— Вадим! — закричала она в метель. — Я тебя убью!
Ветер принёс ответ — ледяной смех, рассыпавшийся над головой, как град.
---
Часовня Святого Пантелеймона стояла на отшибе, будто стыдясь своего упадка. Её стены, некогда белые, теперь покрылись плесенью, словно проказой. Крест на куполе скривился, превратившись в подобие рогатой тени. Отец Илья толкнул дверь, и та заскрипела, как голодный зверь. Внутри пахло ладаном, смешанным с гнилыми яблоками — запах тления, замаскированного святостью.
Труп лежал на алтаре. Старик Пётр, сторож кладбища, был уложен как жертвенный агнец: руки сложены на груди, ноги связаны верёвкой из крапивы. Но благочестия в этом не было. Рот покойного был набит снегом, который не таял, хотя в часовне гулял мороз. На груди, прямо поверх рваной рубахи, чернел выжженный символ — волк, пожирающий месяц. Края ожога пульсировали синим, будто под кожей тлел адский уголь.
— Господи, прости его душу… — начал Илья, но молитва застряла в горле.
Он знал Петра. Тот каждый четверг приходил на исповедь, каясь в пьянстве и сквернословии. Но сейчас лицо старика было искажено не болью, а восторгом. Губы растянуты в улыбке, веки приоткрыты, обнажая мутные зрачки, устремлённые к потолку. Туда, где фреска с ликом святого Пантелеймона почернела, превратившись в рогатый силуэт.
— Кто это сделал?.. — прошептал Илья, касаясь распятия на шее. Металл обжёг пальцы.
Из-за исповедальни донесся шёпот. Сначала он принял его за скрип старых досок, но звук обрёл форму слов:
— Ты прячешься за чужого бога… но твоя кровь всё равно будет нашей жертвой.
Илья рванулся к двери, но та захлопнулась сама. Замка не было — створки будто срослись. В окнах закрутилась метель, выбивая стёкла. Холодные потоки воздуха завыли, как голодные псы.
— Отче наш, Иже еси на небесех… — начал он, но молитва рассыпалась. В памяти всплыло лицо брата — Димы, того, кого он не спас. Того, кто повесился в тюремной камере, пока Илья бежал, сменив имя.
Тени на стенах зашевелились. Они тянулись к алтарю, принимая формы рогатых существ с копытами, впивающимися в пол. На иконах лики святых поползли, как воск: глаза смещались к вискам, рты раскрывались в беззвучных криках.
— Арина… — вырвалось у Ильи.
В разбитом окне мелькнула фигура в белом — девушка с распущенными волосами, лицо скрыто вуалью изо льда. Её руки, бледные как лунный свет, сжимали сердце, обёрнутое в берёсту.
— Ты не спасёшь их, — прозвучало в голове, голосом матери. — Ты не спас даже себя.
Илья схватил кадило, швырнув его в окно. Бронза звонко ударилась о раму, и видение исчезло. Свечи на алтаре погасли.
В темноте что-то коснулось его шеи. Холодное, острое, как лезвие.
— Нет! — он рванулся в сторону, ударившись о скамью.
Вспышка боли пронзила висок. Когда он поднялся, в слабом свете фонаря увидел: на стене, где минуту назад был лик Христа, теперь зияла надпись, выцарапанная когтями:
«АРИНА ЖДЁТ»
Буквы сочились чёрной смолой. Илья поднял фонарь выше — и заметил в углу предмет. Монета. Серебряная, с изображением девушки в венке из шиповника. Та самая, что он видел в архивных записях о казнённых ведьмах.
— Что ты хочешь?.. — прошептал он, сжимая монету.
Из-под алтаря выполз дым. Не обычный — густой, синеватый, пахнущий мёрзлой землёй. Он сформировал руку, которая указала на север. Туда, где за озером стояла заброшенная баня.
Когда Илья выбежал на улицу, метель стихла. На снегу перед часовней лежали следы — босые, женские, ведущие в лес.
---
Семён «Гроза» шёл по лесу, как тень, приглушая шаги. Его валенки утопали в снегу, но он не проваливался — годы в афганских горах научили его ступать так, будто он весил не больше совы. Лес молчал. Не то чтобы тихо — молчал нарочито, словно затаив дыхание перед ударом. Даже вороны не каркали. Только ветер выл в кронах, словно пересказывая древние проклятия.
Он остановился у развилки. Три сосны, склонившиеся друг к другу, как седые старухи, шептались о чём-то. На средней висела кукла. Тряпичная, но тело её было слеплено изо льда, а волосы — из конского хвоста. В животе торчал нож, ржавый, с рунами на клинке.
— Шаманский знак, — пробормотал Семён, сжимая ружьё. — Предупреждение. Или ловушка.
Кукла повернула голову. Ледяные глаза блеснули. Семён отступил, натыкаясь на сугроб. «Галлюцинация. От усталости», — подумал он, но знал: это не так. В Афгане он видел, как пустынные духи кружили над убитыми, но здесь, в черноборской глуши, творилось что-то старше и злее.
Из чащи донесся хруст. Семён взвёл курок. Из-за деревьев вышла корова. Животное шло, пошатываясь, словно пьяное. Шерсть слиплась от инея, глаза — мутные, как у мертвеца.
— Бреди́шь… — прошипел Семён, целясь. Но пальцы не слушались. В глазах коровы мелькнуло что-то человеческое.
Она мычала, но звук был словно из подземелья — глухой, полный боли. Её вымя висело, высохшее, как пергамент, а из глазниц струился иней, оседая на морде сосульками. Семён узнал её — это была Бурёнка старика Тихона, пропавшая неделю назад.
— Назад! — рявкнул он, выстрелив в воздух.
Корова рухнула, рассыпавшись. Не кровь и кости — груда льда и чёрной шерсти. На снегу остался лишь череп с рогами, обвитыми берёстой. Семён подошёл, пнув его сапогом. Череп зашипел, выпуская сизый дым.
— Играешь со мной, Морок? — он плюнул на следы. — Я тебе не дитя, чтоб куклами пугать.
Ветер завыл в ответ, и сосны закачались, сбрасывая снежные шапки. Семён двинулся дальше, к пещере, где Вадим разбил гроб. Но через десять шагов замер. На стволе берёзы висел второй знак — кукла, точь-в-точь как первая. Только нож в её животе был воткнут глубже, а вокруг лезвия застыла кровь. Ложная кровь — красная смола.
— Три куклы — три смерти, — вспомнил он слова деда-фронтовика. — Четвёртая — твоя.
Он сорвал куклу, разбив лёд прикладом. Внутри оказался клок волос — русых, как у его дочки Марины. Семён сжал их в кулаке, пока боль не пронзила ладонь.
— Иди ко мне, — прошипел он в метель. — Покажи свою морду.
Но лес молчал. Только где-то вдалеке, у Чёрного озера, застонал лёд.
---
Воздух был густым от запахов сушёного чабреца и полыни, смешанных с дымом тлеющих углей в железной жаровне. Стены, сложенные из вековых брёвен, покрылись чёрной плесенью, узоры которой напоминали спящих змей. По углам висели связки чеснока, пучки крапивы и бессмертника, а на полках в беспорядке лежали склянки с мутными жидкостями — настойки из папоротника, корня мандрагоры, желчи волка. Агафья Зимина, сгорбившись над дубовым столом, перебирала кости — не животные, а человеческие, желтоватые от времени. Каждая была помечена рунами, вырезанными иглой из когтя ворона.
Лика спустилась по скрипучей лестнице, едва касаясь перил. Её пальцы дрожали, цепляясь за подол свитера, под которым скрывалась метка — синеватый круг, пульсирующий холодом.
— Бабка… — голос сорвался на шёпот. — Ты говорила, что знаешь…
Агафья не обернулась. Её кривые пальцы замерли над черепом, в глазницах которого горели свечи из пчелиного воска. Пламя коптило, отбрасывая на стену тень рогатого великана.
— Садись, — буркнула старуха, кивнув на табурет, обтянутый волчьей шкурой. — Покажи руку.
Лика покорно протянула запястье. Агафья вцепилась в него, как хищная птица. Её ногти, чёрные от травяных настоев, впились в кожу.
— Ой! — дёрнулась девушка, но старуха уже водила по метке пером, обмакнутым в сажу.
— Морок отметил тебя как свидетеля, — заговорила Агафья, и её голос заскрипел, будто ржавые петли. — Теперь они не успокоятся, пока не вырвут твой язык, не выжгут глаза. Чтоб не видела, не слышала, не рассказывала.
Лика почувствовала, как метка заныла, будто под кожей шевелились ледяные иглы.
— Кто они? — спросила она, стиснув зубы.
— Жнецы. Те, что служат Мороку. Не мёртвые, не живые. Спят под землёй, пока не позовут. — Агафья достала из-под стола медвежий коготь в медной оправе и приложила к метке. — Твой Вадим теперь один из них.
Лика вскочила, опрокинув табурет.
— Он не мой! И он… он не мог! Это всё бред!
Старуха хмыкнула, раздувая угли в жаровне. Вспыхнувшее пламя осветило шрам у неё на шее — три параллельные полосы, будто от когтей медведя.
— В мои семнадцать я тоже думала, что всё знаю, — прошамкала Агафья. — Пока не увидела, как моего отца разорвали на куски у Чёрного озера. Его кровь замёрзла, ещё пока текла.
Она потянула верёвку, и с потолка спустилась связка сушёных лягушек. Отрезав одну, бросила в котёл, где булькала чёрная жижа.
— Что ты делаешь? — Лика отпрянула, закрывая нос от смрада.
— Готовлю защиту. Для тебя. — Агафья помешала варево костяной ложкой. — Но сначала расскажи. Что видела в пещере?
Лика закрыла глаза, вспоминая: ледяные гробы, прозрачные как стекло. Фигуры внутри — один с петлёй на шее, другой с когтями вместо пальцев. Вадим, бьющий ломом по льду. Тень, вырвавшуюся наружу…
— Они… они смотрели на меня. Сквозь лёд. Как будто ждали, — выдохнула она.
Агафья кивнула, выливая варево в глиняную чашу. Жидкость загустела, став похожей на кровь.
— Семь гробов. Семь ключей. Один уже открыт, — она провела пальцем по краю чаши, и поверхность заблестела, как зеркало. В отражении мелькнула пещера, где ледяные стены теперь покрылись трещинами. — Остальные проснутся скоро.
Как наяву, перед глазами Агафьи всплыла картина:
"Зима 1953 года. Молодая Агафья, тогда ещё Гаша, бежала по лесу, обнимая свёрток с дневником отца. За ней гнались — не волки, не люди. Тени с глазами как угольные ямы. Она спряталась в болоте, дыша через тростниковую трубку. Твари кружили над трясиной, выворачиваясь наизнанку, превращаясь в воронов, в волков, в её покойную мать. «Выходи, дитя, — шептали они. — Мы дадим силу». Но Гаша зарылась глубже, пока холод не лишил её чувств. Проснулась в избе деда Никифора, который вырезал ей оберег — медвежий коготь. «Ты последняя, — сказал он. — Должна пережить их всех".
— Возьми, — Агафья всучила Лике мешочек с солью, смешанной с толчёным обсидианом. — Соль свяжет, камень разрежет. И это… — она накинула девушке на шею волчий зуб, оправленный в серебро. — Он заглушит твой страх. Они чуют его, как кровь в воде.
Лика сжала амулет. Метка на груди дрогнула, будто отступив на шаг.
— А что теперь делать?
— Найти место слияния, — Агафья указала на карту, нарисованную сажей на берёсте. — Там, где кровь встречается с водой. Где мёртвые шепчутся с живыми.
— Старая баня у реки… — Лика узнала изгиб берега. — Там Вадим и разбил гроб.
Старуха хрипло засмеялась:
— Не баня. Капище. Там, где вятичи приносили дары Мороку. Твои предки, — она ткнула костлявым пальцем в грудь девушке, — строили его из костей и льда.
Наверху грохнула дверь. Пыль посыпалась с потолка, и кости на столе затанцевали, словно ожившие.
— Они здесь, — Агафья схватила Лику за плечо. — Через люк. Быстро!
Она отодвинула ковёр из медвежьей шкуры, открыв лаз в полу. Оттуда потянуло сыростью и запахом гниющих корней.
— Куда он ведёт? — Лика отпрянула.
— В лес. К ручью. Беги и не оглядывайся.
Шаги наверху замедлились. Кто-то спускался по лестнице, напевая:
«Арина-невеста, коса до пят…
Отдала душу, не взяв назад…»
Голос был Вадима, но звучал как скрежет льда по стеклу.
— Иди! — Агафья толкнула Лику в люк.
Девушка упала в чёрную яму, ударившись о глиняный склон туннеля. За спиной раздался рёв — нечеловеческий, полный ярости и боли. Агафья запела на древнем наречии, и стены подвала задрожали, осыпаясь землёй.
Лика поползла, царапая ладони о корни. В ушах звенело от криков старухи:
— Беги, дитя! Беги, пока зима не съела тебя!
Туннель вывел к ручью, вода в котором была красной, как ржавое железо. Лика вынырнула, хватая ртом воздух. За спиной, из люка, выполз дым — синий, ядовитый. В нём мелькнуло лицо Агафьи, искажённое мукой, и рука, швырнувшая факел в подвал.
Взрыв пламя осветил ночь. Дом Зиминых вспыхнул, как костёр на льду.
---
Изба, доставшаяся ему от бабушки, скрипела на ветру, будто жалуясь на свою древность. Стены, обтянутые пожелтевшими газетами времён Брежнева, шелестели, как страницы проклятой книги. Дмитрий сидел за столом, заваленным рукописями, картами и фотографиями. В центре — письмо в конверте из папиросной бумаги, распечатанное месяц назад. Слова бабушки, написанные дрожащей рукой:
«Дмитрий, они вернутся. Когда метель запоёт колыбельную Мороку, найди Сердце Велеса. Оно в утробе стражника…»
Он потянулся за стаканом самогона, но рука дрогнула. Жидкость расплескалась, залив фотографию 1930-х: группа мужиков у Чёрного озера, в центре — его прадед с кинжалом на поясе. Тот самый кинжал, что сейчас лежал перед ним.
Он появился час назад. Дмитрий не видел, как — просто отвлёкся на крик совы за окном, а когда обернулся, клинок уже был тут. Лезвие, выкованное из синеватого металла, покрывалось инеем, стоило к нему прикоснуться. На рукояти — волчья голова с глазами из чёрного янтаря. Дмитрий знал его по семейным преданиям: «Коготь Велеса», оружие жрецов, способное ранить тени.
— Бред, — проворчал он, но спрятал кинжал в ящик стола.
Радио на полке захрипело, хотя было выключено:
«…температура опустится до минус сорока… берегите…»
Голос диктора исказился, превратившись в скрежет. Дмитрий выдернул шнур, но радио заговорило снова — теперь это был шёпот:
«Ты следующий. Твой род начал это. Ты и закончишь».
Он рванул занавеску, чтобы закрыть окно, и увидел в отражении — позади него, в углу, стоял Вадим. Нет, не Вадим. Существо с его лицом, но кожей, покрытой сетью синих жил, как трещинами на льду. Глаза — полностью чёрные, без белков.
— Кто… — Дмитрий обернулся. В комнате никого.
Но холодный пот уже стекал по спине. Он потянулся за кинжалом, и в этот момент зеркало над комодом треснуло. Паутина разошлась от центра, где возникла кровавая точка.
В голове вспыхнула яркая картина:
Детство. Бабушка ведёт его в лес, к камню с рунами. «Прикоснись, — говорит она. — Велес даст знак». Он касается, и камень оживает — под пальцами шевелятся буквы, а с неба падает снег, горячий как пепел. «Они будут звать тебя, — шепчет старуха. — Но не отзывайся, пока не найдёшь Сердце…»
Звон разбитого стекла вернул его в реальность. На полу, у кровати, валялась рамка с фото матери. Дмитрий наклонился, чтобы поднять её, и увидел — из-под кровати выполз дым. Густой, сизый, пахнущий мёрзлой землёй. Он сформировал руку, которая схватила его за лодыжку.
— Чёрт! — Дмитрий вырвался, ударившись спиной о печь.
В ящике стола загремел кинжал. Он выхватил его, и лезвие вспыхнуло голубым пламенем. Дым отпрянул, зашипев, и растворился в щели пола.
— Галлюцинации. Не спал двое суток, — пытался убедить себя Дмитрий, но знал: это не так.
Он подошёл к зеркалу. Трещина на нём пульсировала, как живая. В отражении за его спиной возник силуэт — высокий, сгорбленный, с когтями вместо пальцев.
— Ты следующий, — прошипело существо голосом Вадима, но с придыханием, будто речь лилась сквозь воду.
Дмитрий рванулся в сторону, вонзив кинжал в тень. Лезвие встретило сопротивление, будто вонзалось в плотный туман. Раздался вопль — нечеловеческий, словно рёв медведя, попавшего в капкан. Существо материализовалось: Вадим, но его тело было покрыто ледяной коркой, а изо рта струился пар.
— Твой род… предал… — хрипело оно, хватая Дмитрия за горло.
Тот ударил клинком в грудь твари. Лёд треснул, из раны хлынула чёрная жидкость, пахнущая гнилыми водорослями. Существо взвыло, рассыпавшись снежной бурей. На полу осталась лужица воды и серебряная монета.
Дмитрий поднял её дрожащими пальцами. На аверсе — профиль девушки в венке из шиповника. На реверсе — надпись на старославянском: «Арина, невеста Морока».
В голове вспыхнуло воспоминание из письма прадеда:
«Они заточили её в лёд, но она смеялась. Говорила, что вернётся за нашими детьми…»
Снаружи завыла метель. Дмитрий прижал монету к груди, чувствуя, как холод проникает в кости. Где-то в темноте, за окном, зазвучал колокол...
---
Пещера, скрытая за водопадом, превратившимся в ледяной саван, дышала холодом, словно глотка спящего дракона. Стены, испещрённые рунами, светились бледно-голубым сиянием — не от льда, а от лишайников, питавшихся мертвечиной. В центре грота возвышался алтарь: спираль из костей, увенчанная фигурой женщины в ледяных оковах. Арина. Её лицо, сохранившее девичью мягкость, было обращено к потолку, где сталактиты смыкались в подобии короны. В руках она сжимала Сердце Велеса — кристалл кроваво-красного льда, пульсирующий, как живой орган.
Вадим (или то, что от него осталось) стоял на коленях перед алтарём, содрогаясь от каждого удара кристалла в своей груди. Его кожа, некогда загорелая от летних походов, теперь отливала синевой, словно под ней текла река мёртвых. Пальцы, искривлённые морозом, впивались в каменный пол, оставляя кровавые борозды.
— Покорный слуга, — прозвучал голос. Не извне, а изнутри, как будто чёрная река заговорила у него в черепе. — Ты слышишь зов?
Вадим застонал. В ушах звенело от голосов, которые не были его собственными. Голос матери, звавшей его домой с рыбалки. Голос Лики, смеявшейся у костра. И голос Её — Арины, чьё имя теперь горело в его памяти, как клеймо.
— Нет… — прошипел он, но язык уже не слушался, превращаясь в ледяной ком.
— Приведи их сюда. Трёх: ведунью, воина и лжепророка. Их кровь отопрёт последний гроб.
Сердце (нет, не сердце — осколок гробницы, вживлённый Мороком) сжалось, вырывая из горла Вадима хриплый крик. Перед глазами поплыли образы:
Он и Лика в пещере неделю назад. Фонарик выхватывает ледяные гробы. «Смотри, мумии!» — смеётся он, замахиваясь ломом. Лика тянет его за рукав: «Вадим, не надо!» Но он бьёт. Лёд трескается, и тень вырывается, обвивая его шею. Холод. Боль. Лика кричит. А потом… пустота. Пробуждение в лесу с голодом, который жжёт сильнее огня. Первая жертва — заяц, чьё тепло он высосал за секунду. Потом собака. Потом…
— Я не… хочу… — выдавил Вадим, но его тело уже поднималось, повинуясь воле Морока.
Стены пещеры зашевелились. Из щелей выползли существа — не Жнецы, а нечто древнее. Тени с рогатыми черепами, обёрнутые в плащи из паутины. Стражи капища. Один из них, с лицом, напоминающим расколотый гранит, протянул Вадиму кинжал. Лезвие было выточено из клыка неведомого зверя.
— Их имена вписаны в лёд, — проскрипел страж. — Ведунья сгорела, но пепел всё ещё шепчет. Воин ищет свою погибель. Лжепророк бежит от своей крови. Найди их.
Вадим взял кинжал. Рукоять обожгла ладонь, оставив руну «Морок» — три перекрещенных копья.
— Почему я? — спросил он, но стражи уже таяли, превращаясь в иней.
В ответ зазвучал смех Арины. Её ледяные оковы треснули, и она повернула голову, впервые глядя на него живыми глазами. Глазами цвета зимнего неба перед бураном.
— Потому что ты выбрал это, дитя, — её губы не шевелились, голос витал в воздухе. — Ты ударил ломом по льду, чтобы доказать, что не боишься. Страх — вот что привело тебя сюда.
Она подняла руку, и Сердце Велеса вспыхнуло. В кристалле отразились три фигуры:
1. Лика, бегущая через лес с волчьим амулетом на шее.
2. Семён, пробирающийся к пещере с топором и ружьём.
3. Отец Илья, идущий по следам босых ног с распятием в дрожащих руках.
— Приведи их. Или я начну с того, кто дорог тебе больше всего, — Арина сжала Сердце, и в кристалле мелькнуло лицо Ликиной матери, прикованной цепями в подземелье под часовней.
Вадим взвыл от ярости, но его крик превратился в рёв метели. Он выбежал из капища, не оставляя следов. Его тело, лёгкое как снежинка, неслось сквозь лес, обходя ловушки Семёна, чуя страх Ильи, впитывая боль Лики.
Где-то вдали, у Чёрного озера, застонал лёд. Шестой гроб начал открываться.
---