Мы приехали в Севастополь за солнцем. За тем особенным, крымским светом, который не просто освещает, а лепит форму — делает холмы объемными, море бесконечным, а облака — тяжелыми, как мраморные глыбы. Наш пленэр был расписан, как маршрут паломника: Ласточкино гнездо — его ажурное безумие на краю скалы; Фиолент — где море бьется о камни, будто хочет рассказать древнюю тайну; Ай-Петри — ее зубцы, вонзающиеся в небо, как остатки разрушенного собора времени...
Но искусство — штука коварная. Оно всегда выбирает не то, что надо, а то, что нужно. И потому главной картиной той поездки стала не готическая игрушка на утесе, не бирюзовые волны Фиолента, а самый обычный причал на севастопольской набережной. Там стояла лодка.
Она была голубой. Не синей — это слишком холодно. Не лазурной — это уже пафос. А именно голубой — той редкой, невозможной в природе голубизной, которая бывает только в трех местах: на фаянсовых плитках старинных фонтанов, в акварелях старых мастеров… и в детских мечтах.
Вы помните «Голубой вагон» из мультфильма про Чебурашку? Тот самый, что «катится, катится»? Эта лодка была его морской сестрой. Потертые борта, выгоревшая краска, но цвет — живой. Как будто кто-то взял и вылил в нее всю ту надежду, с которой мы в детстве ждали лета, каникул, чуда.
Я писала ее долго. Сначала просто как объект — стоя на камнях, стараясь ухватить оттенок. Потом вдруг осознала: это же послание. От того самого ребенка, что живет внутри нас всех. Того, кто еще верит, что мир — добрый, что мечты сбываются, а голубые лодки существуют не просто так, а чтобы напомнить:
— Смотри, я есть. Значит, и все остальное — правда.
Море вокруг лодки было обычным — серо-зеленым, с масляными бликами. Причал — потрепанным, с облупленными перилами. Но в центре этого — она. Голубой ковчег.
Когда я дорисовывала последний мазок, ко мне подошел старый рыбак.
— Красивая, да? — сказал он, кивнув на лодку.
— Небесная, — ответила я.
Он хрипло рассмеялся:
— Да это ж обычная старая деревяшка! Покрашена чем попало.
Но я-то видела. Видела, как в ее голубизне отражается не Севастополь 2020 года, а тот самый Севастополь, который остался на пожелтевших открытках, в рассказах прабабушек, в нас самих — когда мы еще не знали слова «ностальгия», но уже тосковали по чему-то, чего, возможно, и не было.
Теперь эта картина висит у меня в мастерской. И когда кто-то спрашивает: «Почему просто лодка? Где же ваш знаменитый крымский колорит?», я не объясняю. Просто включаю «Голубой вагон». И мы молча смотрим на холст, где качается на волнах наше общее, хрупкое, ненужное никому, кроме нас, счастье.
Потому что искусство — это не про Ласточкины гнезда. Оно про то, как найти свою голубую лодку. И не дать ей уплыть.