Он сидел на низенькой, грубо сколоченной из каких–то обрезков досок табуретке. Сам приносил её каждое утро, пристраивал у кассы, чуть сбоку, чтобы не мешать людям, садился, кряхтя и придерживаясь рукой за беленую стену домика, приподнимал голову, щурился и замирал.
Когда солнце подкрадывалось к его месту, и становилось уже невмоготу терпеть его жар, старик переползал подальше. Они как будто играли в веселую детскую игру «салочки». Солнце сегодня вОда, оно ловит старика, а он, как может, уворачивается, волочет свою табуретку в темное пятно под старым вязом, прячется там. Но ненадолго. Небесное светило проворнее…
Высоченному, раскидистому вязу лет, пожалуй, столько же, сколько старику, а то и больше. Каждый год дерево сыпет вниз свои семена–монетки, они падают людям на голову, путаются под ногами, ветер играет ими, словно рассыпанными девчонкой бусинами, шуршит, а потом взметает и бросает в глаза, окна, подпихивает под двери. И все дворы в этих полупрозрачных, похожих иногда на сердечки, семенах. Их сотни, тысячи, столько, сколько детей ушло в тот год, проклятый, страшный, чёрный…
… — Куда вы их?! Маленькие же совсем! Опомнитесь! Вас Бог покарает! — кричали женщины, рвались вперед, толкая грудью перегородившие им дорогу черные стволы а в т о м а т о в, но солдаты отталкивали этих неугомонных баб, на кого–то просто кричали свои каркающие, непонятные ругательства, тех же из женщин, кто их особенно раздражал, б и л и. Матери заваливались назад, хватались за лицо, дети, сбившись стайкой, кричали и плакали в ответ. Кто в завязанном крест–накрест мамином платке, кто в перешитой телогреечке, а кто и совсем раздетый, малыши шли, спотыкаясь, оборачиваясь и жмурясь...
До сих пор помнит старик этот крик, отчаянный, горький, писк котенка, которого несут топить, отчаянный зов оленя, знающего, что дальше только чернота…
Старик не может спать. Ночами он лежит на кровати, слушает, как дышит рядом его жена, её спина то толкает его чуть вперед, то опять опадает. Матрена тоже не спит, кемарит, а большей частью смотрит в деревяшки стены. И слушает. Что? Сама не знает. То ли как тикают часы, то ли как стучит сердце мужа…
Сын Данила с невесткой Поленькой ушли на фронт ещё в июне сорок первого, оставили деду с бабушкой мальчонку, славного, белокурого Костю, крепнуть, потому что должен вот–вот пойти в школу, в сентябре. А пока он гостил у родных в селе, пил парное молоко, ел у бабушки Матрены из рук пирожки с картошкой, спал, прижавшись к ней, как воробышек, румянились от тепла Костины щечки.
И никто не думал, что село захватят, что в нём станут хозяйничать эти странные, с озлобленными лицами люди.
«Люди разве? — иногда одергивал себя Дмитрий. — Животные и те милосерднее! А эти… — Тут Митя обычно сплевывал себе под ноги. — Эти от диавола!»
Матрена шикала на него, чтобы молчал.
Половину села к оврагу погнали, Митю и Матрену пока не трогали, косились только на них свирепо.
Дмитрий был одноглаз, вместо левого глаза имел шрам на пол лица, устрашающий, багровый. Что с него возьмешь?.. Но умел чинить машины, состоял при гараже механиком. Вот за это, видимо, и оставили в живых.
Матрена при нём, стало быть, на неё и внимания не обращали. Ну семенит себе баба по улице, несет мужу узелок, так и пусть её. Иногда, правда, подвыпившие солдаты останавливали женщину басовитым рыком, отнимали еду, а потом гнали домой.
Матрена молчала. Дома Костя, нельзя, чтобы с его родными что–то случилось, куда же он без них… Семь лет всего!..
А потом стали собирать всех детей на площади, всех до единого, отнимали у матерей, тащили туда, на утоптанную глину свободного пространства. Если бы знали в селе чуть заранее о грядущей беде, всех ребятишек бы попрятали, увели в лес, схоронили там, но…
— Зачем?! Не пущу! Не дам, ироды! Будьте вы прокляты, чтоб вас разорвало! — кричала Матрена, кидаясь на вошедших в дом солдат. Костя спрятался, как она и велела, в подполе. — Прочь! Прочь из дома! Голыми руками вас п е р е д у шу!
И сделала бы это, ей–богу! Столько в ней силы нашлось, какой–то бесшабашной, разудалой, оголтелой. Так зверь защищает своё дитя. Пока дышит мать, никому не достанется ребенок!
Но женщина вдруг упала, что–то полоснуло в бок, холодное, острое, а потом стало там горячо, и рядом по полу разлилось, потекло тонкой струйкой.
Костя испугался, приподнял крышку, высунулся…
Матрена не провожала внука в тот долгий, жестокий путь. Не дошла.
Дмитрий один стоял с непокрытой головой, глядя на бледного Костю, и ничего не мог сделать. От этого становилось тошно и гадко, хотелось броситься и грызть, рвать, кидаться, но не было сил.
За укрывательство ребенка ему тоже досталось, только он пока мог ходить…
Митя крестил уходящую группку детей, плакал и снова крестил, пока автоматная очередь не дошла до его притупленного слуха.
— Домой! Шнелле! Домой ступайте! — кричали солдаты. — Быстро!..
И тогда Дмитрий осатанел. Но тихо, так, чтобы было незаметно. Да, он чинил машины до тех пор, пока его старуха валялась пластом в избе. А как только смогла ходить, то ушёл в лес. Многие тогда ушли, появилась связь с партизанами, народ подался в бега.
Но перед уходом Митя малость намудрил в вверенных ему моторах. Через час после исчезновения самого Дмитрия и его жены гараж взлетел на воздух…
Сколько прошло с тех пор? Вечность. Её невозможно измерить, она тянется пятном мазута по судьбе, пристает ко всему, что встретит на пути.
Сын Данилка и его жена, красавица–Поленька, так и не вернулись. В сорок шестом на них пришла похоронка. Долго шла... Их уже не было в живых, когда Костика угнали вместе с другими детишками.
— Данька мне сына оставил, поручил, верил, что сохраню! — причитал над страшными документами одноглазый Дмитрий. — А я не смог, не сдюжил. Тряпка! Как есть, тряпка, Матрена, у тебя муж! Внучка не сберег, кровиночку!
Дмитрий Андреевич рвал на себе рубаху, выл и закашливался, а Матрена, бледная, точно восковая фигура, стояла рядом. Только что у неё погиб сын. Не тогда, а именно сейчас. Заныл уколотый ножом бок, стало тяжело дышать. Женщина осела на лавку, хотела заплакать, так уж подступило к горлу… Но не смогла. Не было больше слез…
Два старика вставали утром, ели безвкусную, серую кашу, возились в огороде, потом Дмитрий шел стругать доски, каждый день, год за годом. Под навесом скопилось уже столько стружки, что её некуда было девать.
— Митя, Митя, хватит! Перестань. Руки, вон, как дрожат! Иди домой, молока попей. Клуб–то, видал, как отстроили? Красота! Сходи, посмотри! И я с тобой схожу. Одевайся! — Матрена уже совала ему в руки пиджак, кепку, толкала к калитке.
И они шли молча, рядом, но каждый в своих думах, по родному селу, туда, где играла музыка и молодежь отплясывала на новенькой деревянной площадке.
— Господи, помоги! — вдруг остановилась Матрена, стала креститься.
— Чего? — Муж никак не мог рассмотреть, что её напугало.
— Место, Митя! Танцуют там, где деток собирали… — прошептала женщина, потом обернулась — лицо перекошено, губы дрожат, а в глазах такая тоска, собачья что ли, горькая. — давай уедем, Митя! Уедем, и всё! Не могу больше тут! Не умею я жить здесь, всё больно!
Дмитрий Андреевич и сам бы давным–давно уехал, не стал бы отстраивать дом, не чинил забор, собрал бы нехитрый их с Матреной скарб и увез её к родне, на Оку. Но сначала не уезжали, ждали сына, а теперь…
— Митя, Матренушка! Радость–то какая! Радость! — догнала их соседка, Лидия Петровна. — Девочка, Женечка, вернулась! Из Германии вернулась! Господи, я сейчас в обморок упаду!
И уже бежали вместе с Лидочкой к ней домой, смотрели на худую, глаза в пол лица, Женю, гладили её, Матрена поцеловала девушку в ровный, пахнущий мятой, потому что только что из баньки, пробор.
— Женечка, а что же другие? Ты знаешь? — наконец осмелел старик, посмотрел на девочку одним своим глазом, уже совсем выцветшим, серо–прозрачным.
Евгения покачала головой, отвернулась.
— Ну значит и мы ждать будем, поняла, Матрена? Никуда я не уеду, пока Костя не вернётся. И точка! Приедет парень, а нас нет, дом заперт, подумает, что мы его бросили. А я…
— Митя, он не вернется, он маленький совсем был, слышишь? Он не помнит ничего, не найдет! — тихо сказала ему жена, покачала головой.
— Найдет! У него голова ого–го какая! Всё найдет. Вон, Женя приехала, и он приедет. Всё, я сказал! Пошли домой, я есть хочу!
Дмитрий Андреевич встал, перекрестил Женю, потом плачущую и причитающую, что у Женечки никого не осталось, Лидию, шагнул вон из избы, но на пороге обернулся.
— Женя, ты, если что надо, приходи, дочка! Бабка моя тебя и оденет, и накормит. В себе не носи горе–то! Вместе веселее! — громко, нарочито бодро сказал он.
— Спасибо, деда Митя, приду… — кивнула Евгения, слабо улыбнулась…
И с еще большей надеждой стали ждать Костика. Каждый день Матрена смотрела в окно, отворачивалась, боясь спугнуть надежду, потом снова глядела за околицу. А Дмитрий вдруг собрался и пошел на станцию.
— Куда, глупый! А вдруг он не на поезде приедет? — побежала за ним жена.
— А как же иначе?! На поезде, конечно! На самом настоящем поезде! Он что тебе, лошадь, полями идти? Нет, это ты глупая баба! Ступай в дом, жди там, а я на перрон смотаюсь!..
«Смотался», вернулся, сколотил себе табуреточку, опять ушел. Матрена забрала его только поздно вечером.
— Ну что ты тут маячишь у людей на проходе?! А подумают, что попрошайка?! А в милицию заберут? — выговаривала она мужу, но тот только отмахивался.
— Что ты! Если спрашивают, я так и отвечаю, что жду внука, должОн приехать. Поезд не знаю, день не знаю, время тоже мне не ведомо, а вот что приедет, это точно! Вот так я всем и говорю! И буду, буду сюда ходить, не тяни! — упирался Митя. — Последний поезд приму, и пойдем. Вон ползет, смотри!
Дмитрий Андреевич как будто ожил, у нег появилось важное дело — ходить на станцию и ждать. Что он может не узнать выросшего Костю, что вообще Костика–то и в живых может не оказаться, старик не думал. Раз есть Женя, сам Митя, жена его, Матрена, вяз этот с семенами–монетками, значит и Костя есть. Где–то далеко, но непременно есть!
Понагляделся Митя на приезжую публику, кивал военным, вскакивал, помогал старухам спускать с лестницы их баулы, дарил ребятишкам, что тоже толклись у поездов, яблоки, наблюдал, как провожают близких, как ссорятся, кричат, а потом вдруг обнимаются.
— Вот и славно, вот и сладилось! — тогда довольно кивал старик…
Однажды зимой, уже в темноте, когда Дмитрий Андреевич опять ждал последний поезд, к нему пристали хулиганы, принялись толкать, выбили из–под деда в тулупе табуретку, смеялись своими хриплыми голосами, бросая бычки от папирос в снег.
Митя упал, закрыл лицо, скукожился, думая, что сейчас с ним будет всё кончено, но прибежавшие милиционеры разогнали хулиганов.
— Что же вы, деда Митя, ночами тут сидите? Ступайте! Если приедет кто, станет непременно спрашивать, мы и ответим, где вас искать. Идите, вам говорят! — строго приказал милиционер, совсем ещё молодой парнишка.
— Да? — с сомнением протянул старик. — А вы точно скажете? Не перепутаете? Адрес я запишу, вот, давайте листок! Я запишу…
Теперь к ним с Матреной в дом то и дело приходили молоденькие ребята, долго топтались у калитки, отворачивались, потом нерешительно заходили.
— Извините, мне на станции сказали… Я побеспокоил вас… — говорил гость. — Уйду лучше! Извините!
Но Матрена не пускала, хватала за руку, даже не думала, что в дом может войти вор, люди–то всякие бывают! Нет, сажала на самое лучшее место, угощала всем, что было в избе, ничего не спрашивала, только вздыхала.
— Вот и правильно, Матренушка! — кивал Митя. — Мы чужого сына приютим, значит, и нашего внучка кто–нибудь обогреет! Добро добром отплатится! А ты, парень, ешь! Ешь, потом спать, — кивал хозяин гостю, хотел погладить по голове, но не решался…
… Дожил Митя и до этой весны, и вяз дожил, хотя чуть не сгорел при пожаре, когда полыхнули вагоны с бензином. Дмитрий постарел совсем, кожа на лице, как кора у того самого вяза, в складках, узорах. Оставшийся глаз видит плохо, руки трясутся, даже табуреточка, кажется, поизносилась, стерлись её коротенькие ножки.
— Митя! Ну что ты на солнцепеке! Пойдем домой, а? — пришла к нему жена, потянула за рукав. — Хватит! — вдруг сердито буркнула она. — О тебе уже по деревне слухи ходят, что головой ты тронулся, сидишь тут, глаз пялишь на людей. Вставай и пойдем! А то…
— Что? Ну что ты мне сделаешь? — посмотрел на неё снизу вверх старик, даже не шелохнулся.
— На себе потащу, дома закрою, чтоб не шатался тут, не пугал никого! Митя, ну пожалуйста!
— Погоди. Вяз монетки бросает, гляди… Помнишь, Костя маленький был, мы с ним у этого дерева встречались… «Тогда у вяза, да? Да!»… Я шел покупать ему леденец, а он отходил поглядеть коз, пока ждали Данилку с поезда…А помнишь, как вяз этот рубить хотели, чтобы станцию ремонтировать? А я отстоял. Мой вяз, моя жизнь в нём, Костик к нему приедет. Увидит его и всё вспомнит. Ты, Мотя, иди сама. Я после приду.
Дмитрий нахмурился, отвернулся.
Жена ещё немного потопталась рядом, слушая, как шелестит ветер кругляшами–семенами, вздохнула. Само семечко–то у дерева маленькое, едва ли ему хватит сил перекатиться от бати своего подальше и разрастись самому. Но дал же Создатель этому махонькому черному кусочку такие крылья, полупрозрачные, с темными прожилками, точно из вуали сотканные. И они защищают семечко, несут его по матушке–земле. Вот бы и у маленького Костика были такие крылья, ангел бы его сберёг…
Матрена судорожно сглотнула. Господи, как же хочется поплакать, а не получается. В груди камень лежит, слезы не пускает…
И поплелась домой, как будто мешок картошки на себе волокла. Муж тоскливо смотрел ей вслед. Всем плохо — и ему, и ей. А жить как–то надо, ради чего–то не прибрал пока их Бог к себе…
Ночью была гроза, первая, майская, раскатистая, мощная, похожая на грохот тяжелых орудий. Полыхали на западе молнии, ветер рвал последние, еще не облетевшие лепестки тюльпанов, играл веточками березы, дергал, хлестал дождем по окнам избы.
Старики лежали на кровати, каждый в своих думах. Мерно стучали ходики на стене, капало с крыши.
Вдруг кто–то толкнулся в дверь, раз, другой, поскребся, что–то крикнул.
Дмитрий вскочил, спину захлестнула боль, ах, чтоб эту поясницу, кинулся к окну. Ничего не видать.
А Матрена уже стоит в сенях, босая, в белой ночной рубашке, сухонькая, сутулая, простоволосая, только шаль успела на плечи накинуть. Распахнула дверь.
— Баба Мотя? — неуверенно спросил мальчишеский голос, потом перешел на шепот, сорвался на всхлип. — Бабушка…
Дед хотел выйти, но не мог сделать шагу, мычал только, задыхался, тряс головой.
— Костя! Мальчик мой, Костенька! — Матрена прижалась к мокрому парнишке, стала гладить его по плечам, голове, потянулась, поцеловала.
— Я из детдома. Я отпросился, меня тетя Аня отпустила! Я вспомнил! — тараторил Костик. — А дед где? Где деда?!
На ватных ногах, держась за стену, вышел в сени Митя, улыбнулся. Вышло вымученно.
— А я тебя у вяза ждал, — пробормотал Костя, кинул на пол мешок, обнял Дмитрия Андреевича. — А вяз–то стоит, деда! Я всё вспомнил…
Когда уже переодели его, укутали зачем–то в одеяло, Матрена поставила чайник и принялась накрывать на стол, Костя рассказал, что долгое время они были вместе — он и соседская девочка Даша. та, уже взрослая, двенадцать лет, всё заставляла Костика повторять его имя, фамилию, где находится село, откуда его угнали. Каждое утро и вечер, как молитву.
— … А потом Дашу… Они её… — Мальчишка замолчал, вытер рукой глаза. — И я стал забывать. Только во сне мама приходила, папа тоже. Где они, баба Мотя?
Старики вздохнули.
Костик всё понял, понуро опустил голову.
— Когда нас освободили, меня отправили в детский дом, потом в другой… Мы много где были, а вот недавно нас привезли сюда, тут недалеко, две станции. Я читал названия деревень на карте и вспомнил. Отпросился вот… Меня под честное слово отпустили. Вы меня заберете? Насовсем заберете, правда?
И тогда Матрена заплакала. Отодвинулся в груди камень, потекло по руслу горе, соленое, горячее, бесконечное, лилось и лилось, пока не иссякло.
И стало легче дышать.
Гроза закончилась, отошла в сторону, поливала теперь соседнее Лопатово, Куренково, Свиблу. Может быть и там кому–то она принесет неожиданную радость?..
А вяз всё также стоит у станции, качает своими величественными ветвями, шумит и клокочет на ветру. Только старика больше под ним нет.
— Помер? — спрашивают.
— Да что вы! Типун вам на язык! Некогда ему помирать. Внук у них нашелся, Костя. Долго они ждали, теперь только в о й н а для них закончилась, а жизнь началась. Так–то! — отвечает станционный сторож, дядя Игнат.
Под вязом он скоро поставит лавку, добротную, как в городе видел, сам будет на ней сиживать и ждать. Кого? Да мало ли судеб расшвыряло, может и к нему, к Игнату, кто приедет! Дай–то Бог!..
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".