Первый сигнал тревоги прозвучал не в моей голове, а хрипом в старенькой рации, когда голос Егорыча, нашего проводника и промысловика, обычно спокойный, с легкой таежной ленцой, вдруг сорвался на прерывистый, панический шепот: «Оно… оно не зверь, Палыч… Здоровое, черное… ползет… прямо на избу… Спасай…» А потом – резкий треск, короткий, булькающий вскрик, от которого у меня кровь застыла в жилах, и тишина. Не эфирные помехи, а та самая, абсолютная, могильная тишина, которая в тайге страшнее любого крика.
Меня зовут Андрей Палыч. Я – начальник небольшой геологоразведочной партии, заброшенной в самое сердце Красноярской тайги, в урочище Черный Урман. Нас было пятеро. Егорыч, самый опытный из нас, ушел два дня назад проверить дальние ловушки на соболя и должен был вернуться еще вчера. Его охотничья избушка стояла километрах в тридцати от нашего базового лагеря, в глухом, болотистом распадке, куда и летом-то не каждый осмеливался соваться.
Я пытался вызвать его снова и снова. Рация молчала, лишь изредка пробивался слабый, неразборчивый треск.
«Собирайтесь, мужики, – мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал, обращаясь к моим ребятам – геологам Сане и Витьку, и совсем еще зеленому практиканту Лешке. – Что-то серьезное с Егорычем. Идем выручать. Быстро».
Мы вышли на рассвете, на нашем видавшем виды ГАЗ-66, который мы ласково звали «Шишига». Лето уже клонилось к осени, тайга дышала влагой и прелью. Частые дожди превратили и без того плохую дорогу в вязкое, чавкающее месиво. Вокруг стояла гнетущая, непривычная для этого времени года тишина – не пели птицы, не стрекотали кузнечики. Лишь монотонный рев нашего грузовика да хлюпанье грязи под колесами.
К избушке Егорыча мы добрались только к вечеру, когда солнце уже начало клониться к верхушкам вековых кедров, окрашивая небо в тревожные, багровые тона. Она стояла на небольшой, заросшей высокой травой поляне, у самого края огромного, замшелого болота, от которого тянуло сыростью и гнилью. Дверь избушки была вырвана с косяком, будто ее ударило что-то огромное и тяжелое. Окна выбиты. А вокруг… вокруг были следы.
Огромные, почти круглые вмятины в сырой земле, будто здесь проползло нечто невероятно массивное, оставив после себя полосы примятой травы, сломанных кустов и… эту мерзкую, почти черную, блестящую слизь. Она покрывала землю, стволы ближайших деревьев, даже стены избушки, и от нее исходил тошнотворный, сладковато-трупный запах, от которого першило в горле и подкатывала тошнота.
Егорыча нигде не было. Лишь его ружье, переломанное пополам, как спичка, валялось у порога. В самой избушке царил полный разгром – перевернутый стол, разбросанные вещи, осколки посуды. И повсюду – эта отвратительная, черная слизь.
«Что за чертовщина здесь произошла?» – прошептал Лешка, его лицо было бледным, как свечной огарок. Он крепче сжал свой геологический молоток, единственное его "оружие".
Саня и Витек, бывалые таежники, молча осматривали следы, их лица были напряженными и мрачными.
«Не знаю, – ответил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не связанный с вечерней прохладой. – Но это точно не медведь. И не росомаха. Это… это что-то другое».
Мы решили заночевать здесь, в разрушенной избушке – возвращаться в темноте по этой дороге было бы самоубийством. Развели большой костер перед входом, выставили поочередный дозор. Ночь прошла в тягостном напряжении. Из глубины леса, со стороны болота, доносились странные, утробные звуки – то ли треск ломаемых веток под огромной тяжестью, то ли чье-то тяжелое, прерывистое, почти механическое дыхание. А запах гнили и слизи, казалось, стал еще сильнее, он проникал сквозь щели в стенах, вызывая приступы дурноты.
Утром, едва рассвело, мы нашли его. Точнее то, что от него осталось. Егорыч. Он лежал в нескольких сотнях метров от избушки, у самого края болота, наполовину затянутый в трясину. Его тело было… страшно обезображено. Оно было покрыто той же черной слизью, а кожа… кожа была вся в каких-то отвратительных, пульсирующих вздутиях, буграх, будто под ней, прямо под кожей, что-то двигалось, копошилось, жило своей, отдельной, паразитической жизнью. Но самое жуткое – это его глаза. Широко открытые, они были абсолютно белыми, без зрачков, и из них, как смола из раненого дерева, сочилась та же мерзкая, черная слизь.
Нас стошнило. Всех. Даже бывалого Саню, который повидал в тайге всякого.
«Это… это не просто зверь его убил, – прохрипел Витек, отворачиваясь и сплевывая желчь. – Это какая-то… зараза. Гниль ходячая».
Мы похоронили Егорыча там же, наскоро вырыв неглубокую могилу в каменистой земле, завалив ее валунами, чтобы звери не растащили. И решили немедленно убираться отсюда. Вызывать по рации помощь, вертолет, что угодно.
Но было поздно. Нас уже ждали.
Когда мы вернулись к избушке, наш ГАЗ-66 был выведен из строя. Кто-то или что-то с невероятной силой перекусило толстые стальные тросы лебедки, пробило все четыре колеса и вырвало с корнем провода зажигания. А на капоте, выведенный той же черной, блестящей слизью, красовался жуткий, многоногий символ, похожий на гигантского, стилизованного клеща.
Мы оказались в ловушке. В самом сердце этой проклятой, первобытной тайги, один на один с неведомой, чудовищной тварью.
«Оно не хочет, чтобы мы ушли, – сказал Саня, его голос был глухим, лишенным всякой надежды. – Оно хочет, чтобы мы остались здесь. Стали… как Егорыч».
Мы забаррикадировались в избушке, заколотив остатками досок выбитые окна и дверной проем. Рация, к нашему ужасу, тоже была разбита – кто-то просунул в щель между бревен тонкий, черный отросток и раздавил ее, как яичную скорлупу. Мы были полностью отрезаны от внешнего мира.
Ожидание превратилось в пытку. Мы сидели в полумраке избушки, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Запах гнили и слизи становился все невыносимее, он проникал сквозь щели, вызывая тошноту, головокружение и какой-то иррациональный, первобытный страх.
А потом оно начало свою игру. Свою охоту.
Сначала мы услышали тяжелый скрежет по стенам. Будто кто-то огромный, с множеством когтей, обходит избушку, пробуя ее на прочность, ища слабое место. Затем – глухие, методичные удары в дверь, от которых дрожали стены. Мы молчали, затаив дыхание, боясь выдать свое присутствие, хотя прекрасно понимали, что оно и так знает, что мы здесь, внутри.
Ближе к ночи Лешка, самый молодой и впечатлительный из нас, не выдержал. Он начал жаловаться на сильный зуд по всему телу. Сначала на руках, потом на шее, на лице. Когда я посветил на него фонариком, то с ужасом увидел, что его кожа покрывается теми же отвратительными, пульсирующими буграми, что и у мертвого Егорыча. А из его глаз… из его глаз начала сочиться та же черная, маслянистая слизь.
«Зараза… – прошептал Витек, отступая от Лешки, его лицо исказилось от омерзения и страха. – Оно… оно уже в нем».
Лешка закричал. Диким, нечеловеческим, булькающим голосом. Его тело начало изгибаться, ломаться, принимая какие-то уродливые, неестественные формы. Он бросился на нас, его пальцы скрючились, превращаясь в острые, черные когти, а изо рта, растянутого в жутком оскале, потекла черная, пенистая слюна.
Саня выстрелил. Почти в упор. Заряд крупной дроби отбросил то, что еще недавно было Лешкой, к стене. Оно обмякло, его тело задергалось в предсмертных конвульсиях и затихло. Но уже через мгновение из его многочисленных ран, из его рта и глаз, начали выползать они.
Маленькие, черные, блестящие твари, похожие на клещей, но размером с крупного таракана, с множеством тонких, быстро двигающихся ножек. Их было не просто много – их были сотни, тысячи. Они с отвратительным чавканьем и писком расползались по полу, по стенам, устремляясь к нам.
Мы отбивались, чем могли – топором, лопатой, прикладами ружей. Давили их, рубили, но они лезли и лезли, их хитиновые панцири противно хрустели под ногами, а укусы были болезненными, как уколы раскаленных игл.
В какой-то момент одна из этих мерзких тварей вцепилась мне в голень, прокусив плотную ткань штанов. Жгучая, невыносимая боль пронзила тело до самого мозга. Я с криком отбросил ее, раздавив тяжелым сапогом. Но я знал, что это может быть конец. Я заражен. Зуд уже начинался.
«Нужно уходить! На крышу! – заорал я Сане и Витьку, которые все еще яростно отбивались от этих мерзких тварей, используя импровизированные факелы из пропитанных соляркой тряпок (они, кажется, боялись огня). – Через дымоход! Быстрее!»
В старой избушке была русская печь, и ее широкий, хоть и заваленный сажей, дымоход выходил на крышу. Это был наш единственный, отчаянный шанс.
Пока Саня и Витек прикрывали меня, отгоняя волны клещей огнем, я полез на горячую печку, затем в узкий, удушливый дымоход. Это был ад. Я задыхался от сажи и дыма, обдирал кожу о грубые кирпичи, но лез вверх, подгоняемый первобытным ужасом и последней искрой надежды.
Выбравшись на покатую, покрытую старым рубероидом крышу, я увидел, что избушка уже практически окружена. Не только этими мелкими, отвратительными тварями. Но и им.
Огромное, раздувшееся, оно медленно, но неотвратимо ползло из леса, из болотной топи. Его тело, похожее на гигантского, перекормленного, лоснящегося клеща, переливалось всеми оттенками больной зелени и гниющей черноты. Множество коротких, толстых, сегментированных ног несли эту чудовищную тушу по земле, оставляя за собой широкий, дымящийся след черной, ядовитой слизи. А на его «голове», если можно так назвать этот уродливый, бульбообразный нарост, горели десятки маленьких, красных, как раскаленные угли, глаз, устремленных на нашу избушку с холодной, нечеловеческой злобой.
Таежный Клещ-Гигант. Прародительница этой скверны. Мать всех этих мелких тварей.
Я понял, что Саня и Витек обречены. Избушка была для них ловушкой. Они не успеют выбраться.
«Прыгайте! На крышу!» – заорал я им сверху, но они, похоже, меня не слышали сквозь рев огня и визг мелких тварей. Они все еще отчаянно отбивались внутри.
И тут Клещ-Гигант добрался до избушки. Он медленно, но неотвратимо начал ее… поглощать. Его огромное, студенистое тело обволакивало бревенчатые стены, его многочисленные хитиновые отростки, похожие на жвала, с хрустом проламывали доски, проникая внутрь. Раздался треск ломающегося дерева и отчаянные, предсмертные крики моих товарищей. А затем – тишина. Лишь отвратительные, чавкающие, сосущие звуки, доносившиеся из-подо все разрастающейся, пульсирующей туши монстра.
Я смотрел на это, парализованный ужасом и бессилием. Я был следующим.
Но потом я вспомнил о ракетнице, которую Саня перед смертью успел сунуть мне в руки, когда я лез на крышу. И о канистре с остатками бензина, которую мы всегда возили с собой для бензопилы.
Идея была безумной. Почти самоубийственной. Но другой у меня не было.
Пока тварь была полностью поглощена «перевариванием» избушки и моих несчастных товарищей, я, превозмогая боль в укушенной ноге и тошноту, сполз с крыши на противоположную сторону, где, к счастью, не было этого моря мелких тварей – они все сбились вокруг своей гигантской матери. Там стоял наш разбитый ГАЗ-66. Бензобак был пробит, но я знал, что немного бензина там еще должно было остаться. Я нашел старую воронку и слил последние капли в пустую канистру из-под воды. Получилось немного, от силы литра три-четыре. Но это было все, что у меня было.
Затем, стараясь не шуметь, я обошел гигантского монстра, который все еще продолжал свою жуткую трапезу, и подобрался к нему сзади. Он был огромен, его хитиновый панцирь, покрытый слизью и какими-то наростами, казался абсолютно непробиваемым. Но я заметил одно место – там, где его многочисленные толстые ноги крепились к раздутому, мешкообразному туловищу, были видны какие-то щели, сочленения, из которых сочилась та же черная, маслянистая слизь. Это должно было быть его уязвимое место. Если оно у него вообще было.
Я открыл канистру, подобрался как можно ближе и плеснул бензином на эти сочленения, стараясь, чтобы как можно больше горючей жидкости попало в щели. Тварь недовольно заурчала, несколько ее красных глаз повернулись в мою сторону, но она, видимо, еще не поняла, что происходит.
Я достал ракетницу. Выстрелил.
Огненный шар сигнальной ракеты ударил прямо в облитое бензином место.
Раздался оглушительный, многоголосый вой, от которого, казалось, задрожала сама тайга и с деревьев посыпались листья. Тело Клеща-Гиганта забилось в чудовищных конвульсиях, его охватило ревущее пламя. Он пытался ползти, убраться от огня, сбить его, но было поздно. Бензин, смешанный с его собственной слизью, сделал свое дело.
Он горел долго. Черный, едкий дым, пахнущий горелой плотью, хитином и какой-то невыносимой химической вонью, поднимался к хмурому небу. Я стоял и смотрел, пока от гигантской твари не осталась лишь огромная, обугленная, дымящаяся груда чего-то бесформенного.
Мелкие твари, которые еще копошились вокруг, казалось, потеряли своего «хозяина» и свою волю. Они метались в панике, а затем начали быстро зарываться в землю, в мох, в опавшую листву, исчезая в черной, маслянистой жиже, которую источала земля вокруг этого проклятого места.
Я остался один. Посреди этой выжженной, оскверненной поляны, рядом с останками моих друзей, которые я так и не смог спасти, и пепелищем гигантского, первобытного монстра. Нога, куда меня укусил тот мелкий клещ, нестерпимо болела и зудела. Я знал, что заражен. Что скоро и я могу превратиться в одно из этих чудовищ, или в пищу для новых.
Но я не собирался сдаваться так просто. У меня был нож. И огонь.
Я развел большой костер. Раскалил лезвие ножа докрасна. И, зажмурившись, прижег рану на ноге. Боль была адской, такой, что я едва не потерял сознание. Но это было лучше, чем позволить заразе распространиться по всему телу.
Я просидел у костра двое суток, поддерживая огонь, отгоняя редких, осмелевших мелких тварей. Питался остатками сухарей, пил дождевую воду. Лихорадка то отступала, то наваливалась с новой силой. Рана на ноге страшно болела, но, кажется, не гноилась.
А на третий день я услышал его. Далекий, но такой желанный звук. Рокот вертолета.
Спасательная экспедиция, которую все-таки отправили после того, как мы не вышли на связь.
Меня нашли почти без сознания от боли, голода и лихорадки, но живого.
Долго лечили в какой-то специальной клинике в Новосибирске. Врачи так и не смогли точно определить, что это была за зараза, но им удалось ее остановить. Ценой моей ноги – ее пришлось ампутировать почти до колена из-за начавшейся гангрены. Но я был жив.
Я выжил. Но я знаю, что где-то там, в бескрайних, нехоженых уголках нашей сибирской тайги, все еще могут скрываться эти твари. Порождения древнего, первобытного ужаса, ждущие своего часа, чтобы снова выползти на свет.
И я знаю, что если они когда-нибудь снова появятся, я буду готов. Даже на одной ноге. С огнем и сталью. И с памятью о тех, кто не вернулся из Черного Урмана. Потому что я видел их истинное лицо. И я больше не боюсь. Я просто очень, очень зол. И я буду бороться. До последнего вздоха. За себя. И за них.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика