— Можно посмотреть на тех, кто постарше? — спросила я у девушки за стойкой.
Она подняла голову от бумаг, удивилась:
— На взрослых собак? Все обычно щенков просят.
— Именно на взрослых.
Честно говоря, я и сама не очень понимала, зачем приехала в приют. После смерти мамы в квартире стало слишком тихо. Подруги советовали завести кого-нибудь маленького, пушистого. «Котёнка возьми, или щеночка. Будет тебе радость». А я думала про себя — мне сорок семь лет, какая радость? Хочется просто, чтобы кто-то был. Дышал рядом.
Волонтёр повела меня в дальний корпус. Шли мимо вольеров со щенками — они прыгали, лаяли, тыкались носами в сетку. Живая энергия. А я смотрела и понимала — не моё. Слишком много сил надо, а у меня их и на себя не всегда хватает.
В тихом корпусе собаки вели себя иначе. Лежали, изредка поднимали головы. Некоторые подходили к решётке, но без суеты. Спокойно. Будто знали, что торопиться некуда.
В одном из вольеров на серой подстилке лежал рыжий пёс. Не спал — глаза открыты. Но и не смотрел на проходящих. Просто лежал. У него была седая морда и висячие уши. Выглядел усталым.
— Этого зовут Томик, — сказала девушка. — Ему восемь лет. У нас уже пять.
— Пять лет здесь?
— Да. Хозяйка умерла, родственники привезли. Говорили — некогда с ним возиться, да и жалко усыплять. Вот он и сидит.
Томик, услышав своё имя, повернул голову в нашу сторону. Посмотрел на меня. Не радостно, не надеясь. Просто посмотрел. Я подошла ближе.
— А что с ним? Больной?
— Нет, здоров. Просто старый. Люди боятся — вдруг помрёт через год, а деньги на лечение потратишь. Да и щенки симпатичнее.
Я протянула руку к решётке. Томик встал, подошёл. Медленно, без энтузиазма. Понюхал пальцы. Не облизал, не потёрся. Просто стоял и смотрел.
— Можно его погладить?
— Конечно.
Шерсть у него была жёсткая, но чистая. На ощупь — плотная, тёплая. Он не поджимался под рукой, не отстранялся. Терпел. Или может, ему было всё равно.
— А сколько такие собаки живут?
— Ну, если хорошо ухаживать, лет до двенадцати-тринадцати. Может, больше. Кто знает.
Лет четыре-пять получается. Может, больше. Не так уж мало.
— Я подумаю, — сказала я.
Томик отошёл от решётки, лёг обратно на подстилку. Положил морду на лапы. Ждать — он умел.
Я уехала домой. Ужинала, смотрела телевизор, ложилась спать. А думала всё про него. Представляла, как он лежит в том вольере. Пятый год подряд. Как смотрят на него люди, качают головой и идут к щенкам.
На следующий день позвонила в приют:
— Томик ещё у вас?
— Да, а что?
— Я хочу его забрать.
Пауза. Потом:
— Вы уверены? Подумайте ещё. Это ведь не игрушка.
— Думала всю ночь.
Правда думала. И поняла простую вещь — мне не нужен игривый щенок. Мне нужен кто-то такой же уставший, как я. Кто понимает, что жизнь не праздник, но всё равно можно её прожить нормально.
После оформления документов и ветеринарного осмотра я сидела в машине такси вместе с Томиком. Он устроился на заднем сиденье, смотрел в окно. Не скулил, не дрожал. Ехал спокойно.
Водитель покосился в зеркало:
— Смирный какой. Мой лабрадор всю машину трясёт, когда куда-то едем.
— Этот постарше, — ответила я.
Дома я показала Томику, где его миски, где лежанка. Он всё обнюхал. Без спешки. Походил по комнатам, заглянул на кухню, в ванную. Потом вернулся в прихожую и лёг на коврик возле двери.
— Ты дома, — сказала я. — Располагайся.
Он посмотрел на меня, потом снова положил голову на лапы. Лежал тихо. Даже дышал почти неслышно.
Вечером я поставила ему миску с кормом. Он подошёл, понюхал. Съел немного. Раза в три меньше, чем написано на упаковке для собак его размера. Попил воды и снова лёг на коврик.
— Не нравится корм? — спросила я.
Он посмотрел на меня. В глазах не было ни радости, ни недовольства. Просто смотрел.
Первые три недели я думала — а может, ошиблась? Он ел мало, почти не двигался. На улице шёл рядом, но без интереса. Дела свои делал быстро и сразу поворачивал к дому. Дома лежал на своём месте. Не просился на диван, не приносил игрушки. Как живая мебель.
Я начала волноваться. Позвонила в приют:
— А он у вас тоже был такой... тихий?
— Да нет, вроде нормальный. Может, привыкает ещё. Дайте время.
Но время шло, а Томик оставался отстранённым. Я пыталась с ним разговаривать — рассказывала про день на работе, про соседей. Он слушал вежливо. Уши поворачивал в мою сторону, глаза открывал. Но был ли он там, внутри? Непонятно.
Перелом случился на третьей неделе, когда пришла подруга Лена. Принесла торт к чаю, села на диван, начала жаловаться на свою дочь-подростка. Говорила эмоционально, размахивала руками. И вдруг Томик встал со своего места, подошёл и сел рядом с диваном. Не лёг — сел. И смотрел на неё.
— Ой, а что это он? — удивилась Лена.
— Не знаю. Первый раз так делает.
Лена наклонилась, протянула руку. Томик понюхал, потом осторожно лизнул ладонь. Она погладила его по голове, а он прикрыл глаза.
— Красивый какой, — сказала она. — А глаза умные.
Томик тихо вздохнул. И впервые за три недели расслабился. Сел поудобнее, прислонился боком к дивану.
После ухода подруги он остался в гостиной. Не на коврике у двери, а рядом с диваном. Когда я села смотреть новости, он подошёл и положил голову мне на ногу. Тяжёлую, тёплую голову.
— Ты решил, что я нормальная? — спросила я.
Хвост шевельнулся. Едва заметно.
С тех пор он начал меняться. Не резко — постепенно. Стал есть больше. По утрам, когда я шла в ванную, он поднимался и провожал меня взглядом. Иногда подходил к окну, смотрел на улицу. А однажды принёс мне тапок. Не оба — один. Положил рядом с кроватью и отошёл.
— Спасибо, — сказала я. — Но второй тапок тоже нужен.
Он постоял, подумал. Потом пошёл и принёс второй.
Я засмеялась. Впервые за много недель. А он завилял хвостом. Тоже впервые.
Было начало мая, когда я его забрала. К концу первого месяца мы уже гуляли по-другому. Томик стал заглядывать в кусты, обнюхивать столбы. Не торопился домой. Когда встречали других собак, он поднимал голову, смотрел с интересом. Не подходил — но смотрел.
Дома он обжился. Понял, что диван не запретный. Сначала клал на него только передние лапы. Потом забирался наполовину. Когда я однажды вернулась с работы раньше времени, застала его спящим на диване полностью. Он смотрел виновато, готовился спрыгнуть.
— Томик, можно лежать на диване, — сказала я. — Это теперь и твой дом.
Он остался. Но ещё долго поглядывал на меня — а точно ли можно?
В первую зиму он заболел. Кашлял, плохо ел, больше спал. Я повела его к ветеринару. Врач — молодой парень — осмотрел, сказал:
— Бронхит. В его возрасте это серьёзно. Будем лечить, но готовьтесь к тому, что процесс долгий.
Три недели я давала Томику таблетки, ставила увлажнитель воздуха в комнате. Он терпел. Не сопротивлялся, не кусался. Понимал, что это нужно. А ночью, когда кашель особенно мучил его, он подходил ко мне в спальню. Ложился рядом с кроватью. Не просился наверх — просто был рядом.
Однажды ночью кашель стал совсем тяжёлым. Томик не мог лечь, сидел и тяжело дышал. Я спустилась к нему на пол, обняла. Он прижался. Мы так и сидели до утра — на полу, в обнимку.
— Ты же поправишься, — шептала я. — Обязательно поправишься.
Он поправился. Ветеринар удивился:
— В таком возрасте обычно дольше болеют. У вас, видимо, есть за что жить.
После болезни Томик стал ещё ближе. Когда я готовила на кухне, он лежал рядом и следил за каждым движением. Не выпрашивал еду — просто наблюдал. Его присутствие стало привычным. Я разговаривала с ним, как с человеком.
— Сегодня на работе такое было, — рассказывала я, нарезая овощи. — Начальник опять психовал. А я думаю — дома меня Томик ждёт, и сразу легче становится.
Он слушал. Иногда тихо поскуливал — будто соглашался.
К концу первого года Томик окончательно освоился. У него появились привычки — утром он шёл в ванную, ждал, пока я почищу зубы. Потом завтракал. Вечером встречал у двери — не с визгом, но хвост работал активно.
По выходным мы стали ходить в парк. Там я познакомилась с другими собачниками. Они удивлялись:
— А мы думали, у вас молодая собака. Такой живой.
— Он и есть живой, — отвечала я. — Просто не сразу это показал.
Томик действительно стал другим. Во второй год я купила ему мячик — играл не азартно, как щенок, но играл. Радовался гостям. Когда приходила Лена, он обязательно подносил ей какую-нибудь игрушку. Как подарок.
На второй год у нас сложился чёткий режим. Утром подъём в семь, завтрак, прогулка. Днём он спал, я работала. Вечером длинная прогулка, ужин, телевизор. Томик устраивался рядом со мной на диване — не вплотную, но рядом. Иногда клал голову мне на ногу. Тяжёлую, доверчивую голову.
Он изменил мой дом. Теперь тут пахло собакой — не плохо, просто по-другому. Появились игрушки, миски, поводки. На диване лежала его подстилка. В коридоре стояли ботинки для прогулок в дождь. Обычные вещи, но они делали квартиру живой.
Соседи привыкли к нам. Бабушка из соседней квартиры всегда здоровалась с Томиком отдельно:
— Здравствуй, красавчик. Как дела?
Он вежливо вилял хвостом. Не лез целоваться, но был дружелюбен.
На третий год Томик стал заметно старше. Седины прибавилось, движения стали медленнее. По лестнице поднимался с передышками. Но характер не изменился — тот же спокойный, ненавязчивый.
Я тоже изменилась за эти годы. Если раньше после маминой смерти мне казалось, что жизнь кончилась, то теперь понимала — она просто стала другой. Тише, размереннее. И в этом не было ничего плохого.
Томик научил меня жить не спеша. Мы могли полчаса сидеть в парке на лавочке — он рядом, я с книгой. Никто никуда не торопился. Раньше я бы сказала — скука. А теперь понимала — покой.
На четвёртый год ветеринар нашёл у него проблемы с сердцем.
— Таблетки помогут, — сказал он. — Но нагрузки лучше ограничить.
Мы стали гулять медленнее, отдыхать чаще. Томик не возражал. Ему по-прежнему было интересно на улице, но он научился экономить силы.
Дома он стал спать больше. Но когда я приходила с работы, всегда поднимался встречать. Хвост уже не болтался так активно, но глаза светились. По-прежнему.
— Как дела, старичок? — спрашивала я, почёсывая его за ухом.
Он подставлял голову, прикрывал глаза. Мы оба знали — времени остаётся не очень много. Но не говорили об этом. Просто жили день за днём.
Пятый год был самым тихим. Томик много спал, медленно ел, но всё ещё радовался прогулкам. Правда, теперь мы ходили только вокруг дома. Дальше он уставал.
Зато дома он стал ещё ласковее. Когда я садилась смотреть телевизор, он обязательно укладывался рядом. Клал голову мне на ногу и тихо сопел. Иногда во сне поскуливал — наверное, снились ему молодые годы.
Он ушёл в феврале 2023-го. Утром я проснулась — а он не встал меня встречать. Лежал на своей подстилке, не дышал. Мордочка спокойная, лапы аккуратно сложены. Будто заснул и не захотел просыпаться.
Я сидела рядом с ним и плакала. Не только от горя — от благодарности тоже. Пять лет мы прожили вместе. Хороших, спокойных лет. Он показал мне, что старость — не приговор. Что можно начать жизнь заново в любом возрасте.
Хоронила его на кладбище для животных. Поставила простую табличку: «Томик. 2009-2023. Научил жить не торопясь».
Три месяца я жила одна. Тишина снова заполнила квартиру. Но теперь она была другой — не пугающей, а просто тихой. Я знала, что могу с ней справиться.
А потом снова поехала в приют.
— Хочу посмотреть на взрослых собак, — сказала я волонтёру.
— Опять на старых? — удивилась она. — Щенков не хотите?
— Нет. Именно взрослых.
В том же дальнем корпусе, в одном из вольеров сидела серая собака. Лет восемь-девять. Смотрела на посетителей без особой надежды.
— А эта долго у вас?
— Полтора года уже. Тоже никто не берёт — возраст пугает.
Я подошла к вольеру. Собака посмотрела на меня. В её глазах было то же самое, что когда-то в глазах Томика — усталость и терпение.
— Как зовут?
— Лада.
Я протянула руку. Лада подошла, понюхала. Потом осторожно лизнула пальцы.
— Я её забираю, — сказала я.
Дома на диване всё ещё лежала подстилка Томика. Миски стояли на своих местах. Лада всё обнюхала, походила по комнатам. Потом подошла к подстилке, понюхала её. И легла рядом — не на неё, а рядом.
Будто понимала.
Мы начинаем всё сначала. Медленно, терпеливо. У нас есть время.
Спасибо, что дочитали.
Понравился рассказ? Поставьте лайк👍
Не понравился? Напишите в комментариях почему, это поможет мне расти.