XIII. Девять лет одного дня. Йола и Гондола
На корабле прогремел ВЗРЫВ. Где-то у меня под задницей, точнее – под диваном в моей каюте, на котором я сидел и попивал чаёк. Да, точно – под моей каютой, но только в стороне, метрах в семи. Кажись – на камбузе.
– Дежурный ..Ъ ..Ъ ..Ъ! Объявляй тревогу! У механика котёл взорвался! Механик, у тебя котёл взорвался, – уже спокойным голосом закончил командир, перезвонив мне, потом бросил телефонную трубку, и с криками выбежал в коридор, пробежал по нему под гром тревожных колоколов, сметая невидимые препятствия на своём пути, и ворвался в мой “кабинет”.
– Механик, у тебя котёл взорвался! – тяжело и тревожно дышал командир.
Увидев меня с подстаканником в руке, командир чуть не…оторопелЪ, а я подумал, что сейчас получу в морду.
– Товарищ командир, успокойтесь! Если бы это был котёл, вы бы меня уже лопатой с переборок соскребали.
– А ЧТО ЭТО ..Ъ ..Ъ ..Ъ.., по-твоему?! ХВАТИТ ЧАИ ГОНЯТЬ!!!
– Да успокойтесь, я вам говорю, это на камбузе, наверное, вАрочный котёл! Вот, слышите? Вентиляция дымоудаления заработала. А вот кормовой дизель-генератор, а вот и компрессор. А вот мне из ЦПУ звонят. Я ж тут не просто так, я же механик всё-таки! знаю, что говорю! – повысил я голос, что случалось со мной крайне редко. Да ещё и на командира?! Просто возмутительно.
Командир не стал дожидаться, когда я допью чай и побежал дальше с воплями: “Тревога, ..Ъ! Тревога!”
Через открытую дверь моя двухкомнатная каюта, оборудованная в ремонте кабинетом и спальней с широченной кроватью, гостевым диваном, журнально-обеденным столиком и креслом, стала наполняться пороховым дымом. После четырёх квадратных метров на CДК-76, это были воистину царские апартаменты, и хрен с ним – с дымом. Здесь хоть крыс не было. Я прихватил, на всякий случай, противогаз, помянув добрым словом Терентича, и спустился на главную палубу, к камбузу. В дверях столовой команды сгрудилась кашляющая матросня из БЧ-2, пытаясь высвободиться из ими же самими перегороженного дверного проёма. Командир стоял и кричал им что-то, но звон колокола прямо над дверью столовой не переставал бить набат и делал неразличимыми посторонние звуки и голоса. Из противоположной двери – двери камбуза, вышел кок-контрактчик Вова и быстро раскидал всех по коридору, не тронув только меня и командира. Досталось даже Дежурному, рвавшемуся на камбуз снимать пробу приготовленного обеда. Мы зашли в столовую, которую корабельная вентиляция успела очистить от дыма, и увидели командира артиллерийской боевой части (БЧ-2), обхватившего голову руками. Между ног у него был зажат гранатомёт, а в потолке зияла опаленная пробоина.
– Да выключите вы эту ..Ъю! – вдруг закричал он, – и так голова раскалывается.
Это мой друг Дима решил в субботу провести занятие по специальности: собрал своих матросов и принёс из оружейки чемодан с ручным противодиверсионным гранатомётом и комплектом учебных снарядов.
Из двух гранат: одного муляжа и одного учебного – он почему-то выбрал учебный, который имел пороховой заряд. Ну и … продемонстрировал, как заряжать орудие и нажимать на спусковой крючок.
– Отбой тревоги! – скомандовал дежурный по кораблю, и наши барабанные перепонки в очередной раз разорвало ударами колоколов громкого боя.
В следующий раз, на морских учениях, при подходе к берегу для высадки десанта в условиях ограниченной видимости Дима проводил с офицерами штаба занятие по “правилам безопасности при стрельбе из ракетницы”. Выпущенный им горящий магниевый заряд подхватило ветром и направило в сторону выстроившейся на носу корабля швартовой команды. Заряд лишил одного из матросов левой ягодицы. Фельдшер прижёг ранку зелёнкой, но ягодица так больше и не отросла. Диму он долго отпаивал настойкой боярышника.
В другой раз он чуть не пристрелил нас со старпомом из подводного автомата АПС: он решил потренироваться в разборке-сборке данного типа стрелкового вооружения, изучить, так сказать, матчасть. Ну и, что-то там у него заклинило после сборки, он позвал нас и, мотая стволом автомата у нас перед носом, жаловался на изобретателя. Потом старпом отвёл ствол в сторону. А автомат возьми да выстрели. Находится рядом с Дмитрием – становилось не безопасным.
Так ведь, командир ещё в Польше, в ремонте сказал старпому – механика и командира БЧ-2 с корабля на сход вместе не спускать. Но всеми правдами и неправдами мы шли по чистым, помытым шампунями улицам Гдыни, распевая на два голоса гимн Кинчева «Мы вместе!». Мы шли по кабакам.
Дмитрий взял с собой в Польшу денег на автомобиль и каждый раз, когда я напоминал ему об этом, разглядывая очередную вывеску бара, он открывал передо мной дверь и говорил, что ничего страшного, мол, будет автомобиль чуть похуже. В итоге он купил японский музыкальный центр и видеомагнитофон. По тем временам середины девяностых – просто несказАнная роскошь. Когда ближе к полуночи не хватало уже денег расплатиться – я предлагал последнему бармену в залог свои очки, но тот, конечно же, отказывался и махал в знак примирения и согласия рукой, показывая при этом на дверь. А так хотелось “продолжения банкета”.
Однажды, после очередной дегустации серьёзных напитков, мы вышли с Димой на пляж, что бы искупнуться и охладить свой пыл. Не доверяя тамошней публике, мы решили купаться по очереди. Когда “очередь” дошла до меня, Дима остался сторожить наши одежды, и, обратив его внимание на мужчину, который как мне показалось, следит за нами, я разбежался, взмахнул “крыльями” и уже в полёте вспомнил, что забыл снять очки.
Вынырнув из морской пучины и выйдя на берег, я увидел свет божий и людей в изображении импрессионистов: какие-то Красные виноградники Ван Гога и Пляж Гогена на одном полотне, только не в Арле или Дьеппе, а здесь – в Гдыне. Вместо виноградников я увидел разбросанные на песке спелые персики и дыни, сочные плоды манго, булки, батоны и хлеба, облачённые в яркие купальники и без них. Моей одежды и Димы на полотне изображено не было. Вскоре Дмитрий всё же нарисовался и принёс мне пива, и я отправил его на корабль, что бы он попросил командира пригласить на спектакль российского консула – без очков мне навязчиво продолжало мерещиться, что за мной следят вражеские разведчики. По всей видимости, я отравился этим чёртовым Гордонсом, разбавленным каким-то Бьянко. Бармен – сволочь.
Смеркалось. Наступала вангоговская Звёздная ночь, дополненная прогуливающимися по набережной семейными парами, водоворотом люминесцирующих аттракционов, разнаряженным духовым оркестром, детским смехом и пшековской речью. В инсталляции, на переднем её плане, учувствовал волосатый человек в плавках, бегающий по пустынному пляжу и исполняющий в кульминациях код – фуэте, с целью согреться.
В разгаре действия на авансцену из-за кулис вышли, по-видимому, ассистенты режиссера. Консула среди них не было, и в зрительном зале он тоже – так и не появился. Один из ассистентов зашел в суфлёрскую будку и вынес из неё джинсы и тапочки волосатого человека. Двое других помогли человеку одеться, влили в него джина, все поклонились морю и ушли за сцену. Занавес закрылся.
Командир и старпом встретили меня на корабле аплодисментами.
Через две недели домашнего ареста и вынужденных незапланированных репетиций мы с Димой снова сошли с корабля, но под наблюдением командира – порознь, с интервалом в два часа. Гастролировать по городу с одиночными косплей-дефиле у нас не получилось, и мы снова решили выступать парно. Найти в морском городке друг друга оказалось не сложным, мы встретились в насиженном месте и решили сегодняшний день посвятить осмотру достопримечательностей. На набережной мы посетили военный корабль-музей «Блыскавица» и учебный парусник «Дары Поможа». Потом купили мороженое, и пошли гулять по Аллее Яна Павла II, выходящей в Гданьский залив. На крыльце одного из многочисленных яхт-клубов, размещавшихся на набережной аллеи, стояла знойная женщина и махала нам руками, приглашая зайти. Нас узнавали – вот она слава! Мы поднялись в клуб, и нас сразу посадили за стол, выкатили бочёнок с пивом и подали креветок, кальмаров и прочих морских закусок.
Оказалось, что мы попали всего лишь на праздник «Дней моря», проходивший в эти дни по всей Польше.
Седовласые бородатые старички-капитаны в клубных пиджаках с золотыми пуговицами и гербами разных клубов устроились на барных стульях. Они потягивали бурбон и неистово сжимали в уголках своих обветренных просоленных губ курительные трубки, попыхивали ими и провожали платоническим взглядом молоденьких Ассолей: полдюжины девушек на стройных загорелых ножках, обутые в туфельки-лодочки, бегали между столиками и ними, разносили закуски и при этом подмигивали нам – плотоядным.
При каждом их телодвижении из-под мини-юбочек, так выгодно колышущихся на девичьих бёдрах, выглядывали трусики. А из-под коротеньких шёлковых широкополосных тельняшек, одетых на голое тело, были видны полуокружности грудей, и, на мгновения даже, показывались покрытые мурашками карминовые от загара края сосков. Всё их скромно-нескромное одеяние увенчивалось пушистыми синими помпонами на белых беретах.
Нам с Димой тут же захотелось вылить по бокалу пива друг другу на голову. Но тут знойная женщина представила нас публике как русских моряков, и собравшиеся стали хлопать в ладоши и пожимать нам руки. Мы были польщены таким приветствием, вышли на установленный по случаю праздника танцпол и спели и сплясали «Яблочко».
Эх, яблочко,
Да куда котишься?
Ко мне в рот попадешь -
Да не воротишься!
Эх, яблочко,
Да на тарелочке,
Ко мне в рот попадешь -
к милой девочке!
Капитаны аплодировали нам стоя, а две девушки пригласили нас даже потанцевать. В перерыве мы попросили юнг показать нам яхт-клуб, на что они с желанием откликнулись и проводили нас к закрытым эллингам.
В одном из них стояла открытая круизная яхта и девушки разрешили нам осмотреть внутреннее убранство. Уже через несколько минут мы с Димой стояли с открытыми ртами, офигев от интерьера каюты, тускло освещённой через иллюминаторы, держали в руках шёлковые топики и трусики, а помпоны уже щекотали нам животы. Ещё через пару мгновений мы поудобнее устроили девушек на диванах и сами пристроились к ним поближе.
Мачты были уже подняты длинноволосыми юнгами, оставшимися только в синеньких мини-юбках и беленьких туфельках, и мы помогли девушкам расчехлить наш рангоут и такелаж, проверить ещё раз рыболовные снасти и – надёжность крепления мачт. Аккуратно поприжимав кнопы в складках парусов и мусинги рыболовных буйков с поплавками, мы придали им твёрдости, и уже через мгновение заставили паруса полностью раскрыться. Паруса были алыми и набухли от влажного ветра, мачта затрещала, внезапный порыв наполнил парусник долгожданным движением, и мы отправились в незапланированный круиз.
По дороге мы опускали и ставили паруса, поначалу неловко раскрепляя и натягивая их на рангоут, разворачивали кораблик кормой, находу переставляя мачту, потом разворачивали обратно и снова укладывали паруса по ветру. Девушки помогали нам приноровиться переставлять снасти, ставить на место мачту, поддерживая её у корня, и вновь натягивать паруса.
Моя подружка волнительно положила длинные ноги на ахтерштевни у меня за спиной, и поцеловала меня, чем предала мне дополнительной уверенности, а раскачав корму в резонанс с порывами ветра – ещё и дополнительной динамичности общему движению.
Нос корабля, с неожиданной для моего юнги силой, врезался в волну, утопая в мелких барашках. И я, держась за налившиеся морской влагой литые палубные буи, стал проверять их на прочность, одновременно поддёргивая поплавочки. Девушка дотронулась пальчиком до спрятанного в складках парусов кнопа, но я отвёл её руку и стал искать его сам. Корма кораблика приподнялась и девушка, изнемогающая от морского волнения, подставила кноп к моему рту, и я стал торопливо пытаться языком и губами застегнуть его. Юнга трепала меня за волосы, ловила ртом воздух, и паруса, наполненные свежим движением, задрожали. Тогда я оторвался и снова поднялся к штурвалу, подставил парус мощному порыву ветра и направил яхту к причалу. Почти одновременно зазвенели колокольчики на моей донке, и юнга, сняв берет, и расправив локоны своих пышных волос, сжала колокольчики пальцами и помогла вытащить удило. Потом попросила меня присесть отдохнуть на палубу, покрытую бархатным шпоном, и придвинуться к ней поближе. Я присел вплотную к буйкам и стал осторожными движениями подкручивать торчащие из них поплавки. А девушка зажала между буями разбухшее на ветру древко моего удилища, взяла управление в свои руки и, целуя меня, пришвартовала корабль к причалу.
Полгода мы с Димой не выходили в открытое море, стоя в ремонте, и сейчас с лихвой восстанавливали подрастерянные навыки.
Так в течение наступившего вечера мы ещё несколько раз, теперь уже по очереди, дабы не привлекать внимание и не раздражать капитанов, осматривали яхту и весело раскачивали её. Неудобство приносила только холодная кожаная обивка диванов и кресел. Но с другой стороны, нам приходилось из-за этого чаще меняться местами, находить новые, и получать от экскурсии ещё большее удовольствие. Уставшие, но довольные каждый раз мы возвращались с морской прогулки на танцпол и здесь, смыкаясь в объятиях с юнгами, шептали им всякие нежности. Их звали Аньела и Гражина, что значило по-польски – посланная Богом и Богиня радости.
Рядом с нами танцевала в объятиях какого-то одноглазого капитана-пирата знойная женщина, она держала голову на его плече, подмигивала нам, улыбаясь, и смахивала слезу.
Мы проводили девушек на вокзал. По дороге они рассказали, что учатся в Гданьске: Аньела изучает изящные искусства, а богиня Диминой радости – медицину, там же они вместе снимают квартиру, а в Гдыню приезжают только по выходным – работают в Океанариуме возле яхт-клуба, и администраторша клуба, та самая знойная женщина, попросила их помочь в проведении праздника. Администраторшу звали Зофия, что значило по-польски – опытная.
Девочки пригласили нас на следующие выходные в Океанариум, а мы в свою очередь, за неимением лучшего – посетить их как-нибудь наш военный корабль.
Посадив наших богинь на электричку, мы с Димой выпили на остановке по пиву и сели в последний автобус. В автобус запрыгнули командир корабля со своей женой, которая приехала к нему погостить. Он был удивлён, но не тому, что увидел нас вместе, а от нашего, вполне благопристойного, вида, даже какого-то, как ему показалось, одухотворённого. Он заглянул нам в глаза и разглядел в них только лишь – по 0,2 промили алкоголя. Его жена, поздоровавшись с нами, увидела в наших глазах сложенные в виде сердечек крылышки амуров. Я разглядел в Диминых глазах широкую беленькую корму йолы цвета жжёной сиены, а в моих глазах стоял распустившийся на дне гондолы нежный цветок орхидеи с розовой жемчужинкой в бутоне.
XV. Девять лет одного дня. Дефиле
На неделе Дмитрий уехал в отпуск к себе домой в Калининград, и я отправился в Океанариум один. Я спросил Аньелу, и меня проводили в служебное помещение, к вольеру, где она кормила морского котика.
Аньела сидела на коленях, опираясь своими красивыми загорелыми бортиками на пятки, и держала в вытянутой вверх руке рыбёшку. Этот кот, сволоч морская, навалился на мою девочку, похлопывал её ластами по бёдрам, и щекотал усами её грудь. Я был вне себя от ревности и зарычал на животное. Котяра огрызнулся, схватил, наконец-таки, рыбёшку и плюхнулся в воду. Аньела встала, обтерлась полотенцем и подбежала ко мне.
– Ну, наконец-то, пан Максю пожаловал ко мне. Я так соскучилась, – и она обняла меня.
– Аньела, лапочка, я тоже соскучился, – и я прижал её к себе сильнее. – Мы же договаривались на выходные?! сегодня – воскресенье.
– Аэм ждува тебя аж в соботу. На час я уже швубодна.
– Как на час?!
– Да ты не спонял меня! Вшистко! всё на севодню! Я буду стараться по-русски, ты меня попрувляй.
– Да-а, попу надо тебе поправить, – и я помог ей расправить трусики купальника, притянув её бёдра вплотную к своим.
Она заплела свою ножку мне за коленку, подтянулась и поцеловала меня в мочку. Ощутив её дыхание и упругость тела, я напрягся и вздрогнул. Ощутив своим животиком напряжение внизу моего, она засмеялась белыми зубками, а я, начав сходить с ума от грудного, немного низкого девичьего голоса, притянул её сильнее и, томительно вздохнув, поцеловал. Мы прикоснулись раскрытыми губами, постояли так немного, рассмеялись, жадно задышали и пошли к выходу. На вахте Аньела сдала бэйджик, сходила переодеться и мы вышли из прохладного влажного помещения наружу.
Через открывшуюся дверь нас обдал прогретый лучами июньского солнца воздух, который был наполнен ароматом многообразия городской стихии. В нём были намешаны и тонкие запахи цветов на клумбах парка, и горячий асфальт, и соль морского ветра, пронизывающего набережную. Из открытых кафе на набережной доносился аромат кофе и свежей выпечки. Переменившийся ветер донёс с судоверфей запах дёгтя и краски.
С её талии спадали, обтягивая хорошенькие бедра, белые расклешённые штаны с адмиральскими лампасами. В брюки была заправлена розовая тельняшка. Гардероб добавляла плетённая белая сумочка и такие же пляжные туфельки – просто ренуаровская девочка в белом.
Мы зашли поздороваться в клуб к Зофи, и заказали себе на открытой террасе кофе и булочек. Зофия подсела к нам, и женщины защебетали по-польски, так, что я ничего не мог разобрать. Администраторша расплылась в улыбке, встала и приобняла нас, притянув к себе.
– Пан офицер, вы уж не обижайте Анилу, – она потрепала по-матерински мои волосы и попрощалась с нами.
Аньела рассказала, что они с Гражинкой сдали сессию, и её подружка уехала к Диме в Калининград. Оказалось, что наши друзья ещё в прошлый раз договорились, и Дима пригласил Гражину в гости.
Не насытившись булочками, я пригласил Аньелу прогуляться в центр и там что-нибудь перекусить. Она с готовностью отозвалась и сказала, что сейчас это был её второй завтрак, даже первый. На часах было далеко за полдень.
Мы прошлись до Абрахамы – торговой мекки города, и заглянули в пару магазинчиков. На красочной витрине галантерейной лавки я увидел хорошенькую белую панамку с голубым бутончиком розы и тут же купил, и подарил её моей морячке. Она обрадовалась, убрала волосы под шляпку и ловко завернула передние поля. Разглядев себя в витрине, она осталась очень довольной собой и чмокнула меня в подставленную щёку.
Мы нашли пиццерию, заказали себе пиццу с пепперони и, наконец-то, присели пообедать. Закусывая ароматные колбаски и каперсы лепёшкой, и запивая острую начинку холодным пивом, мы разговаривали о всяких пустяках и немного о себе. Так я рассказал, что детство до школы провёл на Рюгене, где служил мой отец. Потом жил и учился в Пушкине под Ленинградом.
Аньела сказала, что видела Рюген на картинах Каспара Фридриха – там меловые горы спускались к синему морю – дивный пейзаж и, наверное, очень романтическое место. И ещё оказалось, что в Пушкин студентов из её вуза посылают иногда на практику, на реставрационные работы. Ещё она знала много про янтарную комнату.
Она так же рассказала, что до двенадцати лет жила в Вильнюсе с родителями. Там она пять лет под неусыпным контролем мамы и папы училась играть на скрипке. Потом, слава богу, родители перебрались в Познань к бабушке. Польский язык ей дался легко, а вот русский она почти позабыла, да и в Вильнюсе она больше разговаривала по-литовски. В Познани она закончила школу, и выбрала художественную академию в Гданьске, что бы жить и учиться подальше от родителей, но всё равно очень по ним скучает, и поэтому через недельку поедет на оставшееся лето к ним домой.
– Что, вот так прямо и через неделю? – в мою грудь провалился холодный снежный ком и начал таять.
– Ну да, а ты что-то хотел предложить?
– Да нет, мне до отпуска далеко, нам тут ещё месяца три ремонтироваться. Потом в Балтийске, говорят, до следующего лета будем торчать. Может на Новый год только к родителям в Пушкин и съезжу, – неожиданно в голове у меня зашумело, в груди сабвуфером заколотилось сердце, и я произнес такие дающиеся с трудом слова, но сам их из-за шума уже не услышал:
– Я люблю тебя, – сердце моё на этот миг остановилось, и кровь отлила обратно от головы. Я подался к столику, сложил перед собой руки и посмотрел в её большие карие глаза.
– Что, вот так прямо и через неделю? – она улыбнулась, с волнением отвернула голову в сторону, и поправила шляпку. Потом выпрямилась, сделала глоток из бокала и промокнула припухшие губы.
– Когда же ты успел влюбиться, пан Максю, там – на яхте что ли? – она улыбнулась белыми зубками, высунув кончик язычка. – Да нет, ты не думай, там, в клубе, мне ты сразу очень понравился. Как тебя увидела, подумала – вот парень! А потом вы с Димкой ещё эту песню смешную спели и сплясали, ну а на яхте понимаешь сам … У меня теперь парня нет, и мне так захотелось с тобой. Вообщем побыть. Ну надо же! просто влюбилась! – и она опять отвернула голову. – Максю, давай ещё пива закажем.
Официант убрал со стола и принёс нам по бокалу свежего пива.
– Так всё же?! Ты когда успел влюбиться?
– Сегодня, когда тебя этот морской котик лапал. Как кстати зовут этого супостата?
– Он не с;постат, зовут его Чёрик, он просто немножко плут, – мы рассмеялись, и сразу стало как-то легко.
Наступил вечер, и мы засобирались. Я подумал, что вот скоро провожу её на вокзал и… Но она вдруг предложила погулять по ночному городу. Я объяснил, что до полуночи мне надо быть на корабле, но можно, в принципе, договориться со старпомом, но тогда лучше сейчас. Так мы и сделали.
Празднование Дней моря подошло к концу, и вечером на набережную вышел, наверное, весь город. Суета, гам, фейерверки. Погода была отличная, и настроение – просто сказочное. Вообщем феерия праздника и чувств.
Уже поздним вечером, когда люди стали расходиться, мы вышли на пустынный пляж, разулись, я взял её за руку, и мы пошли гулять по воде вдоль берега. Усталость натоптанных за день ног скоро сошла. Я предложил искупаться, но Аньела оставила купальник в Океанариуме и поэтому прилегла на песок, и осталась любоваться лунной дорожкой, по которой я не торопясь зашёл в воду, наслаждаясь её теплотой, и нырнул.
Вынырнув, я различил на берегу её силуэт. Оставив одежду на песке, она подошла к воде и спряталась от меня нагая в морском прибое. Наплававшись, я вылез на берег и присел рядом с ней. Перебирая у её ног рассыпанные ракушки мидий, я подобрался к её ногам и нашёл ту единственную с жемчужиной – которую искал.
Через пару часов игры в морской бой на волнах прибоя и в “крестики в нолики” на песке мы устали до изнеможения. Прохлада ночного бриза выгнала нас с пляжа.
Немноголюдный ночной город встретил нас рекламными огнями и улюлюкающими сигналами останавливающихся для нас такси. Мы спустились в подвальчик какого-то диско-бара со смешным названием “Лилипут”, хором заказали мяса и крепкого вина, и закружились в ритме медленного фокстрота.
Утром я посадил Аньелу на электричку, и мы договорились встретиться там же в Океанариуме через неделю, на выходных.
Но уже через четыре дня, ближе к вечеру трудовой пятницы меня вызвали с корабля на проходную. Я только что закончил осмотр очередной масляной цистерны, вылез из неё, протёр ветошью руки и сошёл с корабля.
На улице стояла моя Анье, так я стал, с французским прононсом, про себя называть ниспосланную мне богиню.
На ней был оранжево-персиковый сарафанчик, охваченный в талии свободным голубым поясом, высокие босоножки с оплётками на безупречных загорелых икрах и моя шляпка с голубым бутоном.
Моя нежная соблазнительница смотрела на меня через гламурные пляжные очки – на мне была промасленная матросская роба.
– Так пан официр – маринаж?! – и она звонко засмеялась.
– Иногда да – матрос, – улыбнулся я в ответ.
– Я люблю тебя, мой мотрус! – Аньела обняла меня за немытую шею и поцеловала. Я же вытянул шею как гусь, выставил губы и стал отводить мизинцами от перепачканной робы её животик.
– Ты как тут?.. Ты же говорила?.. Я не знаю… – я начинал путаться в словах, а она продолжала целовать.
– Ты что запомнятем?! – и она кокетливо обиделась, закусив ванильную губку. – Вы тож с Димкой запрожни нас на выцечку.
– Что запомнил?! Куда?!
– То экскурсия по-вашЕму. На статек приглашали, корабэль ваш п;смотреть.
– А, ну да, приглашали. – Я смутился – как же её провести-то? – Аньела, подожди меня здесь – я быстро.
На верфь, да ещё и на военный корабль, да ещё и на русский провести гражданское лицо можно было только загодя подав заявку – минимум за неделю! Я добежал до корабля и переговорил со старпомом. Он искренне проникся ситуацией.
Я вынес на проходную рабочее платье и противогаз. Мы спрятались за автобусную остановку и Аньела быстро переоделась. Я с притворным возмущением поправлял ей трусики, поторапливая её: 14.55, сейчас на выход должны были ломануться рабочие верфи, и можно было проскочить без пристрастного досмотра. Но бог мой, ладно, что роба сидела мешком: подпоясались и нормально, – на ногах… на пальчиках был перламутровый педикюр. Пришлось мне разуться и напялить себе на ноги её пляжные шлёпки со стразами, а Аньеле – мои хромовые ботинки. Сумку и шмотки – в пакет. Аньела не переставала смеяться, я осмотрел её, достал противогаз с выбитой цифрой три и открутил дыхательный патрон, что бы ей легче было дышать.
– Что это за одежда? О, мой размер, а на что же его одевать – он один? два стёклышка зачем-то?
– На голову, куда же ещё?! – времени не оставалось, и я начинал злиться.
– Я эт;го не одену, – Аньела была в шоке. – Дай мне свОю фУражку, она бОльшая же, я волосы под неё убИру.
– Да-всё-равно-не-поместятся! а глаза куда такие девать?! Одевай без разговоров.
В норматив мы конечно же не уложились. – Ну всё, пошли.
– Это Иванов – молодой жавнеже, со мной. Заставил бегать в противогазе, а то в норматив не укладывается. Он там, в списке есть, посмотрите.
Охранник подошёл и осмотрел моего матроса, потом взял у меня дыхательный патрон и навентил его на противогаз. Мембрана часто запрупрукала, и ноги у Аньелы подкосились. Мы занесли её под руки через проходную на “секретную” территорию и посадили на скамейку.
– Шлубак! Скидувайте с него эту гармошку, а то… – и тут подъехал автобус с рабочими, толпа повалила на выход, и охранник, слава богу, убежал к себе.
– Ну, что матрос Анье, обратно тебя не выпустят, поедешь со мной в Россию, в Североморск, там я науч; тебя Родину любить! – я улыбнулся и выкрутил патрон.
– Как ты меня назвал? – забухтела её голова.
– Анье – Аньела на французском, я думаю. Мне нравится.
– Мне тож.
Мы поднялись по трапу и поднялись на спардек. Тут она сняла противогаз, и волосы упали на плечи. Вахтенный улыбнулся и помахал мне рукой. Мы быстро прошли по коридору, поздоровались с фельдшером и нырнули в мою каюту.
– Что, я так и буду тут ходить?
– Да что ты Аньела, сейчас чаю попьём, что-нибудь сообразим, дай опомниться.
– Вы что же тут чай пьёте, ничего другого нет? Мне тоже надо опомниться. Я умИраю.
– Мартини будешь? – и я достал из нового шкафчика обустроенной по заказу спальни литровую бутылку и налил нам в пивную кружку.
На корабле гостили жёны офицеров, и вечером ремонт продолжился: в коридоре слышно было, как штурман Пётр с супругой переставляют в его каюте стол, старпом с женой что-то мастерили на диване у меня за перегородкой, и уже через девять месяцев у них получилась замечательная девчушка. Мы с Аньелой осматривали новую сауну и бассейн. Командир был в отпуске, и старпом отпустил меня на выходные к моей возлюбленной.
В Гданьске девчонки снимали накрытую зеленью и цветами мансарду с французским балконом, на четвёртом этаже старинного дома, на улице Святого Духа, с видом на вымощенный гранитом берег Мотлавы. Мы провели беглый осмотр достопримечательностей, пробежав от Золотых ворот до Ратуши, погуляли вдоль набережной реки, а после, купив по дороге фруктов и вина, уединились в наполненном жёлто-оранжевым светом девичьем жилище. К вечеру воскресения праздник нашей любви наполнился грустью предстоящей разлуки. Ночью мы крепко спали, лишь вздрагивая от случайных прикосновений друг к другу, а утром расстались: я не стал будить кем-то посланную мне богиню, что бы не расстраивать её и себя, а оставил на плетеном столике, на всякий случай, домашний адрес своих родителей – куда меня могла забросить судьба я сейчас не знал.
А судьба-разлучница развела меня ещё на несколько лет скитаний.
XVI. Девять лет одного дня. Город яхт
Ремонт корабля был сделан капитальный и уже к началу осени наконец-таки прекращён. Нас заправили немецкими маслами и топливом, и мы направились к берегам Родины, и сначала – в Балтийск.
Город представлял собой один большой яхт-клуб, обставленный и холодными кожаными диванами, и тёплыми велюровыми. Большей частью яхты имели своих хозяев, поэтому в нашем распоряжении оставались только бильярдные столы, бары и рестораны. Я затосковал, потому что моя яхта сейчас строилась в Гданьске, а по выходным переходила в Познань, под крышу отчего дома.
В кают-компании только и было разговоров про всякую мебель с резными ножками: комодики да этажерки, кресла с крепкими сидениями да диванчики с упругими пуфиками.
Через полгода, весной на меня уже, наверное, без слёз нельзя было смотреть: я отказывался от компота. И штурман вытащил меня в город попереставлять мебель. Через неделю я натёр мозоли на всех конечностях, в паху болело так – я подумал, что надорвал себе грыжу. Переставляя буфеты и диванчики, поддерживая их при переезде и спереди и сзади, узнал про мебель такого, чего даже в журналах по интерьеру не найдёшь.
Позже штурман, проникшись мебельными решениями, уволился и переехал в Москву. И там для начала открыл фирму по перевозке, где-то в районе Ленинградки, а уже через два года ему принадлежало несколько элитных мебельных салонов. На его визитке золотым оттиском было выгравировано:
Эксклюзивные мебельные решения.
Импорт-экспорт-экскорт.
Таможенная очистка.
Филиалы за рубежом.
Мы пришли в Кольский залив, я написал рапорт на увольнение и воспрял духом. Но тут неожиданно мне поступила команда заправить корабль топливом и маслом и готовиться к походу на Новую землю – перевозить какую-то хрень. Двадцать тонн оставшегося с Польши свежего немецкого масла надо было слить и заправиться тридцатью тоннами отечественного – до полного запаса. Куда сливать-то? “Да хоть за борт” – пошутил мой механический начальник. Я уже раздавал свою военную форму: кому китель, кому тужурку, – а тут в моря.
Я глянул за борт – там, на льдинке плавал морской котик. На воде держались масляные разводы.
– Чёрик, Чёрик, нц-нц-нц! – позвал я его. Он что-то прорычал, пригрозил мне ластой и нырнул в море. Я помахал ему в след.
В кармане кителя оказалась визитка мужика в малиновом пальто, со знакомым логотипом фирмы, разместившейся на топливных складах несколько лет тому назад.
Я позвонил, и на следующий день к проходной соединения подъехал Гранд Чероки. На мужике был чёрный кожаный плащ. Я налил ему без малого двадцать тонн дизельного масла Castrol для его ласточки, и он передал мне очень пантовый чёрный кожаный мешочек с красным логотипом.
– Куда масло дел? – спросил начальник.
– За борт по-тихому, всю неделю качал, готов к заправке.
– Молодец, Максим Анатолич, справился с поставленной задачей.
– Служу России!
На новой Земле, ошвартовавшись у причала посёлка Советский, мы вышли на палубу и обратили своё внимание на пятнистую сопку. Цементные пятна диаметром метров в семь-десять были хаотично разбросаны по склону. Николай Анатольевич, замполит, бывавший здесь раньше, объяснил, что это замурованные шахты, в которые лет двадцать тому назад закладывали ядрёные боезаряды на глубину в несколько километров, заливали их бетоном и производили взрывы
– Это же полигон.
Старпом сбегал за дозиметром, а я спрятался в машинном отделении и надел противогаз. На этот раз всё обошлось.
В 12.00 по Гринвичу на причал ворвалась ГТСка, за рычагами управления которой сидел тот самый Адмирал Вася. Он был во хмелю и сразу не признал меня. Я напомнил ему события пятилетней давности: Канин нос, старший мичман Петя, олень. Он заулыбался, но, судя по всему, это событие стёрлось из его памяти.
Адмирал поднялся на борт и попросил командира перевезти в Североморск несколько тонн оленьих рогов и заодно его самого с ГТСкой – надоело ему здесь, скучно. Взамен он предложил покатать офицеров на вертолёте – пострелять оленей. Командир развёл руками и объяснил, что трюм будет под завязку забит вывозимым имуществом, но второй “рейс”, возможно, удовлетворит пожелания Адмирала, если он будет – второй рейс.
– Рейс я Вам организую, – отрезал Адмирал. – Четыре КАМАЗа доставят к означенному времени рога, а ты, командир, подсобишь с погрузкой? Кран будет. В долгу не останусь!
– Сделаем, товарищ Адмирал, – отдал честь Командир.
Мой товарищ и сменный механик Володя Казадаев запрыгнул на борт корабля перед отходом из Североморска в последний момент. При этом он не успел взять личных принадлежностей, включая форменный галстук. Попавшись на глаза адмиралу Васе, на первый раз он получил от него замечание. Столкнувшись в коридоре с нетрезвым мужиком в тулупе, Володя оттолкнул Васю в сторону, не подозревая, что тот Адмирал. На третий раз, когда Володя обматерил Васю, тот снял с правого плеча тулуп и оголил погон. Володя застегнул ворот рубашки, извинился и отдал честь. Извинения приняты не были, и Адмирал приказал Старпому выдать ему под роспись ПМ с двумя снаряжёнными обоймами. Вооружившись, Адмирал приказал мне с Володей проследовать на борт его ГТСки, и мы рванули на забетонированную сопку.
– Василий Егорович, товарищ Адмирал, вы нас расстреливать везёте? – потупив взор, с серьёзной миной испросил я у Васи. Адмирал ничего не ответил.
После похода на Новую землю мне в один день вручили пагоны Капитана третьего ранга, медаль за десять лет безупречной службы и приказ об увольнении. Всё это я сложил в чёрный мешочек и собрал чемодан. Не тут-то было – в этот же день меня вызвали в отдел кадров флота и проводили в глухую комнату без окон, где за небольшим столом сидел Большой человек, перед которым на столе лежал раскрытый Боевой устав и моё личное дело. В разговоре за закрытыми дверями Большой человек предложил мне пройти переподготовку в Новосибирске, а после поехать на Кавказ: в Пятигорск или Нальчик, – у вас ведь там родственники.
– У меня зрение плохое.
– Мы пошлём Вас в Москву, где вам сделают операцию.
– Вы знаете, я холост и …
– Очень хорошо! (если что – горевать никто не будет). Вы не торопитесь, подумайте! – закончил встречу Большой человек и протянул визитку только с именем и московским телефоном. – Позвоните, когда паспорт получите.
Я уехал домой. Впереди меня ждала полная неизвестность. Писем от Аньелы у родителей не было. Но однажды соседка принесла их целую стопку: письма и открытки на польском языке приходили на другой номер квартиры, в соседнем подъезде – это я тогда по ошибке написал номер североморской коммуналки. Внук соседки как-то решил разобраться и вот.
Аньела оказалась в двух километрах от мня. Я бросился бежать в реставрационные мастерские Екатерининского дворца. Там за столиком сидела с линзой на голове моя любимая и шлифовала мачту янтарного парусника. На моих глазах сейчас возрождалась янтарная комната. Я подошёл сзади и положил ей руки на плечи.
– Анье, ты рождена для большего, ты же можешь рожать детей.
Не дожидаясь оформления гражданского паспорта, мы повенчались. После венчания я поинтересовался у священника: возможно ли после смерти быть похороненным по мусульманскому обычаю – сидя, что бы от воспоминаний Одного дня своей жизни в гробу не переворачиваться.
Эпилог
Достав из кожаного мешочка свои золотые погоны, я обменял их на большой и светлый загородный дом. С корабля я привёз на память списанный машинный телеграф и колокол громкого боя, и установил их на крыльце. И сейчас по утрам я выхожу на улицу и перевожу стрелку телеграфа на «Полный вперёд». Звон колокола будит моих любимых, и через распахнутую дверь в меня летят детские тапочки: голубые и розовые, и шлёпанцы со стразами.
В голове я слышу голос командира Мараховского: “ Мех, добавь оборотов до самого полного”.
– Нет, Командир – отвечаю я ему, – торопиться не будем. “Самый полный” – ещё впереди.
XIV. Девять лет одного дня. Межфлотский переход
А начиналось всё так. В начале декабря 93 года, в то время, когда я рыскал по Питеру в поисках смокинга, камербанда и бабочки для Метрдотеля звёздного Корабля, еле державшийся на плаву большой десантный корабль, носящий теперь имя мужественного героя Чеченской войны, буксиры оттащили от причала и дали кораблю пенок под разваливающийся зад. Корабль накренился на правый борт, до того поддерживаемый стенкой пирса, механик с разгончика крутанул единственный уцелевший движок, в котором давно выпала половина поршней, а старпом просигналил гудком на всякий случай SOS. Из дымовой трубы, наспех заделанной кирпичом, вырвался форс пламени, пошёл чёрный масляный дым и корабль тронулся, скрепя колесами штурвала и одного гребного вала. Второй гребной вал не проворачивался. Лопасти обоих винтов были погнуты, и одна, не выдержав нагрузки, сразу оторвалась и затонула тут же в Кольском заливе.
Нужно было, во что бы то ни стало пройти три тысячи миль до Балтики, найти город Гдыню, да ещё и судоверфь с каким-то нерусским названием, и поставить корабль в ремонт.
– Надо было, ..Ъ, раньше затонуть у причала, – посетовал командир.
Но этого не допустила судоремонтная мастерская соединения и механик корабля. Да и Адмирал не разрешил. А сейчас уже развернуться и подойти к причалу, что бы затонуть, корабль не мог – поздно, обещали дойти. Из Москвы в бинокль за кораблём наблюдал, пересчитывая выделенную на ремонт волюту, ответственный представитель Росвооружения.
Корабль мог двигаться только вперёд. Он шёл как старый конь, отпугивая порванными леерами чаек и топча борозду кильватерного следа, оставленного, пронёсшимся мимо него на подводных крыльях, белоснежным норвежским катамараном, курсирующим между Мурманском и Тромсё.
Командир соединения приказал загрузить на корабль дополнительный запас провианта и вторую бочку годового запаса спирта, на случай, если по пути придётся зазимовать.
– Да и Новый год чтоб встретить, как положено! Да, командир?!” – по отечески перед отходом похлопал по плечу командира Адмирал.
Механик со Старпомом разогнали корабль до 8 километров в час, и пошли передохнуть. Военное судно благополучно вышло из залива, и штурман Пётр заступил на вахту. Он ещё у причала выбросил карту, не думая, что придётся когда-то снова прокладывать курс, и теперь ориентировался только по звёздам, благо по астрономии у него была в школе пятёрка, да и полярная ночь в этих широтах позволяла и днём разглядеть Большую медведицу и Андромеду. А дальше к югу оставалось уповать на береговые маяки и проходящие мимо суда, пристраиваясь к ним вслед и пропуская догоняющие.
– Чайка вот – тоже умная птица, – поделился Пётр своим опытом с молодым матросом-штурманёнком.
Командир занимался снятием пробы спирта из второй дополнительной бочки, загруженной продовольственником на корабль в последнюю минуту. Спирт был отменный – питьевой:
– Восемьдесят второй ГОСТ! Превосходно! – прокомментировал командир продовольственнику, отрыгнув в его сторону ректификатом. – Не только вкусён, но и пользителен! Так, Саша, продовольствие растягивать до последнего, может на Шпицберген придётся аварийно зайти – боюсь одним махом до Польши не допи.Ъ.хаем. И сходи, попроси фельдшера принести мне банку гексавита в каюту, да пусть матросам выдаёт по три витаминки в день – не забывает.
– Слушаюсь, товарищ командир! – ответил ответственный за провиант мичман Шура Корецкий, облизнулся, нюхнув из бочки, и пошёл в медпункт.
На Соединении десантных кораблей флагманский штурман Смолин открыл подпольный тотализатор: делались ставки "дойдёт/не дойдёт" – пять к одному, что командир корабля примет решение выброситься на камни. Времени на принятие данного решения оставалось не больше суток, и желающих не столь заработать денег, сколько продемонстрировать свою компетентность в теории живучести корабля, становилось с каждым часом больше. Весть облетела и соседние соединения, по городу поползли слухи и доползли до штаба флота. Ответственное лицо доложило в Москву, и в Росвооружении всполошились: тут ставки давно были прекращены – на кону в банке, то есть "на кармане", лежало восемь миллионов долларов, ещё столько же было переведено на ремонт корабля.
Через девять часов неуверенной ходьбы корабля трусцой, когда было пройдено уже 64 километра, командир корабля построил экипаж, вахтенный приспустил флаг ... монета упала на палубу “решкой” – решено было на Шпиц не заходить, а идти вдоль берега на расстоянии не более трёх плавательных бассейнов. Старпом раздал экипажу спасательные жилеты.
Механик приволок в каюту командира четыре акваланга, у двух из которых травил редуктор, и офицерско-мичманский состав из 14 человек стал тянуть жребий. Командир отказался от участия в пользу фельдшера, который вообще никак не умел плавать. В итоге жеребьёвки костяк экипажа стал разваливаться у командира на глазах, и тогда он приказал спрятать водолазное снаряжение в оружейку, а все ключи от арсенала сдать ему. Да уж, Командиру было легко отдать такое распоряжение: у него в сейфе лежал пистолет и он мог в любой момент застрелиться, а остальным что делать – чем подстраховаться на случай крушения?
Штурман в последний раз посмотрел на Андромеду и повернул корабль “на йух”, как он выразился на украинском наречье, – “куда улетали последние косяки птичьих стай”. Тоже, ..Ъ – поэт!
Механик спал в каюте – от него уже ничего не зависело. Ему снилась жена, которая тоже от него сейчас не зависела, и он это очень во сне переживал.
И вдруг раздался непривычный – сначала стук, потом корабль тряхануло, дым из трубы повалил сильнее и корабль стал стенать всем корпусом. Механик вбежал в машинное отделение и увидел, что неработающий последние три года второй двигатель запустился и пытается самостоятельно провернуть прикипевший к нему от ржавчины гребной вал. Тогда он схватил канистру с маслом и побежал вдоль вала, обильно поливая его смазкой. Вал с благодарностью заскрипел, потом поддался двигателю и начал потихоньку передавать вращательное движение винту, у которого из трёх лопастей осталась одна. Винт забил по воде единственной лопастью как веслом, и корабль увеличил скорость примерно до 12 километров в час.
Писарь СПС готовил в своей каморке к уничтожению шифровальную технику и все секретные документы - на случай крушения, и тут заработал телетайп. Он прочитал сообщение и побежал к командиру. В сообщении был Приказ из Москвы – догнать штатовский авианосец последнего образца, курсирующий у берегов Скандинавии, осмотреть его и сфотографировать все видимые выступающие части, включая антенны, вооружение и палубную авиацию.
Командир достал из сейфа пистолет, разобрал его, разложил на столе на части и принялся их чистить. Почистив минут двадцать оружие, он мужественно принял другое решение: спрятал пистолет в сейф и собрал в своей каюте офицеров и мичманов. Обрисовав обстановку, он отдал соответствующие приказания командирам боевых частей, попросил продовольственника и фельдшера закатить в его каюту бочку гостовского и налил каждому по сто грамм наркомовских. Все встали и, молча, не чокаясь, выпили “За победу Русского оружия”.
Основная задача была возложена на Ник Никыча, замполита корабля, который увлекался в свободное и служебное время фотографией. Он должен был развернуть в своей каюте фотолабораторию, снарядить старенький ФЭД и выполнить приказ из Москвы. В его распоряжение поступал весь экипаж, на его усмотрение. Ещё через сутки на горизонте показался американский флаг – свежий авианосец класса “Нимиц” шёл встречным курсом, но далеко от берега. Командир героически направил корабль в открытое море. Первая же накатившая волна, ударила корабль в нос, вторая – в скулу, створки ворот сорвало с креплений и они зависли над водой – десантная пасть раскрылась, обнажив прогнившую капу уплотнительной резины. Корабль затрясся и накренился ещё больше на правый борт. Палубные матросы схватились за оборванные леера, а в трюм машинного отделения через образовавшуюся в борту небольшую пробоину стала поступать вода. Из треснувшие цистерны в море стали вытекать солярка и моторное масло, уравновешивая поступление воды.
Командир решил воспользоваться ситуацией и приказал передать в сторону авианосца сигнал терпящего бедствие – SOS. Старпом с радостью выполнил приказание, и вскоре авианосец повернул в сторону русского crocodile. Когда американец приблизился и накрыл своей тенью Russian landing ship, на палубу русских неожиданно выскочил офицер с фотоаппаратом и стал фотографировать авианосец.
Отщёлкав плёнку, Ник Никыч быстро вернулся в каюту, проявил её в заранее приготовленном растворе, напечатал снимки на стареньком, перемотанном изолентой фотоувеличителе, отсортировал их в лучах снятого с мачты красного топового фонаря, схватил уже приготовленный ФЭД и снова выскочил на палубу. Разведывательная операция русских заняла четырнадцать минут. В ней были задействованы соответственно кок-контрактник Вова Супрун, который приготовил раствор, механик с изолентой, штурман Пётр с красным фонарём и командир артиллерийской части Дима, зарядивший новой плёнкой фотоаппарат.
Застигнутые врасплох и обалдевшие от русского коварства американцы стали поднимать назад поданные терпящим бедствие спасательные шлюпки, а командир авианосца свесился с борта и показал нашему замполиту кулак. Ник Никыч тут же запечатлел воинствующего империалиста с адмиральскими нашивками и побежал в каюту печатать снимки.
“Нимиц” развернулся и дал предупредительный выстрел из пулемёта. Перед ремонтом с нашего корабля была снята часть вооружения и весь боезапас – ответить ему было нечем. Тогда по приказанию командира механик спустился в танковый трюм, включил насосы и просунул в сорванные створки ворот десантную аппарель – Russian crocodile показал американцам язык. Механик, вдобавок ко всему, вышел на качающуюся танковую сходню, и протянул в сторону авианосца вытянутый вверх средний палец правой руки. Вахтенный офицер авианосца принял этот жест механика за сигнал к высадке десанта и, не дожидаясь, когда на аппарели появятся русские танки и морская пехота, объявил боевую тревогу и доложил в штаб НАТО и Пентагон. Ещё через полчаса авианосец на всех парах скрылся за горизонтом, а в штабе ВМФ в Москве раздался телефонный звонок. Недоразумение было улажено по дипломатической линии за два дня, а командир Соединения и командир десантного корабля были представлены к правительственным наградам.
Воодушевленные победой русские моряки сплотились вокруг командира и привели-таки корабль на Балтику. Здесь уже их преследовали натовские вертолёты и катера Greenpeace, и фотографировали тянувшийся за кораблём радужный кильватерный след – из корабля вытекали последние запасы масла и солярки.
По приказанию старпома продовольственник сшил наспех из пожелтевших от витаминов скатертей огромный чехол, и, свесившись вместе с фельдшером за борт, они закрывали бортовой номер корабля, дабы быть неопознанными для Европы и помочь избежать бедному молодому Российскому государству международных штрафных санкций.
Корабль вошёл в территориальные воды Польской республики и потерял ход. Ещё через несколько часов он обесточился и потерял управление. В последний момент штурман Пётр развернул корабль по течению и подставил широкую корму северо-западному ветру. Старпом с механиком застопорили рули, и корабль стало сносить на рейд Гдыни.
Командир в это время, посчитав, что свои обязательства перед штабом соединения и Российским государством он выполнил, вытащил на палубу бочку со спиртом, разделся по пояс, сел на неё, плеснул себе в ковшик и стал пить, закусывая гексавитом, новую банку которого ему поднёс фельдшер.
– Теперь, Старпом, дело за тобой и механиком, передаю власть в ваши руки. Ремонтируйтесь.
– А пистолет?
– Пистолет, пока полежит у меня в сейфе, мне надо подумать, – произнёс командир и посмотрел, свесившись через борт, на ватерлинию – корабль начал тонуть.
Но тут подскочили буксиры и подтащили тонущего к доку. Доккамера подхватила корабль, и док стал подниматься вместе с кораблём. Из развалившейся окончательно кормы вывалился баллер руля и стали выливаться смазочные жидкости, из трюмов машинного отделения по гребным валам за корму стала стекать разбавленная морской водой солярка, корабль коснулся стапелей и треснул ровно посередине. Корма надорвалась, и на стапельпалубу дока упал винт, тот что был с одной лопастью. Второй винт пока держался, и верфь, не дожидаясь официального начала ремонта, приступила к нему тут же, демонтировав оставшийся винт и вытащив гребные валы. Из трюмов корабля ещё сутки вытекала кишечная жижа, и выбегали на польский берег крысы. Экипаж попросили покинуть корабль, и только командир, как и положено, остался на палубе.
В течение недели корабль наспех залатали и заварили, придав корпусу цельность, поснимали все механизмы и ободрали заблёванные внутренности жилых помещений. Экипаж вернулся на него и разместился по своим ободранным каютам и кубрикам на уцелевших матрацах.
Командира нашли на палубе: он находился в прежнем положении, сидя на бочке, только замёрз, с носа у него свисала уже рождественская сосулька, и очень болели зубы.
– Переохлаждение, – резюмировал фельдшер.
Бочка была ещё наполовину полной, а гексавит закончился. Фельдшер сделал ему несколько внутривенных инъекций глюкозы и попросил пару дней не пить, что бы отремонтировать зубы. Командир доктора послушал, но через два дня хлебнул-таки через шланг из бочки, и у него началась белая горячка: он объявил о прилёте инопланетян. Вооружившись пистолетом, он залез на мачту и стал сигнализировать плафоном от светильника ожидаемым гостям, указывая место посадки. При этом он отпугивал чаек, постреливая из пистолета и тем самым освобождая посадочную полосу. Его госпитализировали и отправили в Россию. Там он был назначен командиром части, которая занималась заправкой ракет, и в том числе спиртом.
***
Мне рассказали, что позже он сел в автомобиль на пассажирское сидение и рыгнул ректификатом в сторону водительского. За рулём автомобиля сидел командир одного из североморских кораблей Сторожев Олег Петрович. И они поехали в отпуск. Через несколько часов Олег Петрович погиб в автокатастрофе, пассажир выжил. Примечательно то, что Олег Петрович был одним из первых командиров кораблей, которого я встретил, придя в 1989 году служить лейтенантом на средний десантный корабль СДК-76, базировавшийся в Тюва-Губе Кольского залива. Капитан 3 ранга Сторожев командовал СДК-45. И он же, капитан 1 ранга Сторожев Олег Петрович был последним для меня командиром, командиром списанного, кажется сторожевого корабля, с которого я увольнялся по сокращению в 1998 году.
Замполит НикНикыч, он же Фёдоров Николай Анатольевич умер на Украине в 2000 каком-то году.
Светлая им память.
________________
Механик осмотрев корабль изнутри и снаружи, понял, что ремонт это уже навсегда, написал рапорт и, в связи со складывающимися не в его пользу семейными обстоятельствами, отправился домой к жене.
Ну а я, оформив заграндокументы, отправился в Польшу к этому новому месту службы.
(Рассказ вошёл в мою повесть о службе "Девять лет одного дня". Герои, этого рассказа, конечно же, вымышленные, а рассказ собран из баек, которые я слышал и в 36 бригаде ракетных кораблей г. Балтийска, и на ССВ-552 в Горячих Ручьях, и от сослуживцев БДК-55, он же БДК "Александр Отраковский").
Предыдущая часть: