В этой части у нас пойдет речь о рассказах, сюжеты коих откровенно несуразны, чтобы не сказать, бредовы, финалы не способны вызвать сочувствия читателей. Удовольствие также не гарантировано именно в силу помянутых выше причин.
К этой категории я отнес следующие: «Свет и тени», «Голодный блеск», «Червяк», «Дама в узах», «Белая собака» и «Красота». Начнем по порядку.
«Свет и тени» – тут и говорить особенно не о чем. Впечатлительный, нервный мальчик увлекся игрой в тени, увлекся до такой степени, что потерял интерес к живой жизни (с нашими детьми происходит сейчас подобный процесс, где роль теней исполняет телефон, но с гарантированным уже результатом, в отличие игры в тени, в которой для достижения результата – устранения от живой жизни, то есть, в сущности, безумия – должны были все-таки совпасть многие условия), втянул в этот процесс свою красивую и молодую мамашу, такую же впечатлительную и нервную особу, как и ее сын, и, к несчастью, искренне интересующуюся его занятиями, настроениями и гимназическими успехами.
Финал – совместный уход сына и матери от Богом данной жизни сперва к жизни «теневой», воображаемой (сегодня сказали бы – виртуальной), а затем, вероятно, и из жизни вообще.
Единственное достоинство рассказа: скрупулезно и достоверно изображен процесс ухода. Хотя это может квалифицированно оценить, видимо, только профессионал.
Не в первый уже раз мы сталкиваемся в творчестве уважаемого символиста Сологуба с темой частичного или полного расставания его героев с разумом. И не в последний, каковой факт найдет свое подтверждение в следующих рассказах.
В том числе и в рассказе «Голодный блеск», каковой блеск сохранялся в грустных и черных глазах Сергея Матвеевича Мошкина, придавая его «худощавому, смуглому лицу выражение какой-то неожиданной значительности», несмотря даже на хорошо переваренный сытный обед, именно в силу длительного, в течение уже целого года, вынужденного полуголодного, а временами и вовсе голодного, существования. Вытравить этот блеск одним единственным хорошим обедом было, конечно, крайне затруднительно. Точно так же затруднительно было противостоять натиску квартирной хозяйки, никак не желавшей входить во временно затруднительные обстоятельства жильца.
Бороться одновременно с голодом и хозяйкой-грубиянкой уже не было никакой возможности.
И вот Сергею Матвеевичу улыбнулось счастье, перед ним забрезжила надежда на трудоустройство, хотя и незавидное, за самое скромное вознаграждение, но обещающее тем не менее возможность регулярно питаться и своевременно оплачивать жилье.
И что же? Сбрендил от перенесенных тягот наш Сергей Матвеевич, сбрендил в самый неподходящий момент, именно когда трудовой договор фактически уже лежал в его кармане (двадцать два рубля в месяц – не Бог весть что, но достаточно, чтобы иметь стол и постель). Начудил Мошкин: придя «на собеседование», напугал и загнал под диван барышню-работодателя, разрезал картину (двести двадцать без рамы), расколол мраморную, а, может быть, и гипсовую статую, порезал обивку кресел, разбил несколько хрупких безделушек и гордо удалился с чувством выполненного, непонятно перед кем и для чего, долга.
После многочасового бесцельного хождения по улицам вышел на набережную, присмотрелся повнимательнее к тусклым, манящим водам канала… и утопился.
Я предупреждал, что финал так себе.
«Червяк»– в каком-то смысле еще более чудное произведение, чем предыдущие. Старый бездетный дурак до такой степени затравил одну из гимназисток-пансионерок, воспитанниц своей жены, учительницы, за «серьезную» провинность – девочка, шаля, разбила любимую фарфоровую чашку этого дурака, что бедный ребенок занемог от расстройства. И каким образом затравил? Внушил девочке, что ей в глотку заползет червяк, проникнет в чрево и примется сосать. Кажется, ничего глупее и придумать нельзя, а вот поди ж ты: впечатлительная девочка никак не могла избавиться от этой мысли.
И в этом рассказе нашел я мало чего по-настоящему достойного почетного названия качественной литературы. За исключением разве вызывающего невольное доверие процесса расставания сперва с душевным, а затем и с физическим здоровьем невинного ребенка, и по самой ничтожной причине; процесса, последовательно, детально и небесталанно зафиксированного автором. Что опять-таки более имеет отношение к психиатрии, чем к литературе.
С какой целью сочинено сие сочинение? Показать нам, какая это хрупкая вещь, детская психика? Какими тупыми, жестокими и последовательными в своей тупости и жестокости могут быть взрослые, как будто разумные, люди? Предостеречь нас, читателей, от подобных, ни с чем не сообразных, поступков?
Возможно, возможно…
Какое трогательное письмо написала уже заболевшая девочка своим родителям! За одну эту страницу можно закрыть глаза на всю тягомотину сего рассказа.
Письмо, однако, не было отправлено по причине коварства и злобы человеческой, девочка истаяла и умерла. Так что финал опять вышел так себе.
«Дама в узах» – это, пожалуй, наиболее благополучное в отношении сюжета произведение. Хотя и оно, конечно, не без «психологических» (чуть не написал – извращенческих) авторских вывихов. Изящная дама в черном, богатая, вдовая, со связанными за спиной шелковым шнуром руками, и скованными золотой цепью босыми ногами, с загадочной, то радостной, то горестной улыбкой на прекрасном лице, принимает летней светлой питерской ночью у себя на даче, сидя на скамейке перед куртиною, молодого талантливого живописца с намерением позировать ему для портрета. Портрет и вправду был написан и вышел очень хорошо; так бывает иногда, редко, именно когда холодное ремесло одухотворено теплым чувством.
Но, кажется, в этом рассказе не портрет главное.
Прекрасная, загадочная и несчастная хозяйка дачи посвящает художника в тайну своей жизни, предваряя посвящение следующей фразой: «Не может быть, чтобы Вы, такой чуткий и отзывчивый человек, такой прекрасный и тонкий художник, не поняли меня». Когда человеку говорят, что он – тонкий и чуткий человек, то он, конечно, готов понять все, что угодно. Выясняется, что тайна носит характер непристойный, позорный и отчасти порочный, пожалуй, и несколько садо-мазохистский: по словам дамы покойный муж один раз в году, в годовщину своей смерти, является к своей здравствующей жене в образе того или иного человека (в текущем году, по словам супруги, выбор его пал на нашего героя-художника), и всячески мучит, унижает и издевается над нею в течение всей ночи, после чего оставляет свою обессиленную жертву в покое до следующего года. По мере посвящения в подробности этой истории, а жертва их не утаивает, более того, спокойно и как бы безучастно, с бесстыдной откровенностью, описывает одну за другой сцены насилия и глумления над собой, в нашем художнике закипает его солдатская кровь, в нем просыпается темная страсть, он хочет, погрузившись в образ мужа-садиста, грубо мучить и унижать эту холодную прекрасную женщину…
Он и выполняет свое предназначение; плачущая и дрожащая жертва покорна…
В чем тут дело? Мне, например, кажется, что девочка не так проста, как ей хотелось бы внушить своему мучителю. Полагаю, что образ невинной жертвы – всего лишь маска, а что там внутри спрятано – дело темное.
«Белая собака» – еще один опыт перевоплощения женщины, закройщицы в швейной мастерской, одинокой, немолодой и смертельно уставшей от однообразия жизни в захолустном губернском городе, в опостылевшей мастерской среди тупых учениц, стука машинок и ножниц, брани недовольных заказчиц; радостного перевоплощения женщины в… белую собаку(!?). И обратно.
Наступает летняя светлая ночь, всходит луна, забывается тоска. Она молодеет. Приятное предчувствие холодит сердце. «В бледно-зеленом свете луны разгладившиеся морщинки ее увядшего лица стали вдруг невидимы, и она опять сделалась молодою, веселою и легкою, как десять лет тому назад, когда луна еще не звала ее лаять и выть по ночам у окон темной бани».
Она подчинилась зову луны, разделась донага и пошла выть за банею. Там ее подстрелили мужики. «Гулко прокатился удар выстрела. Собака завизжала, вскочила на задние ноги, прикинулась голою женщиною, и, обливаясь кровью, бросилась бежать, визжа, воя и вопя. Мужики повалились в траву, и в диком ужасе завыли».
Ну, и? Как говорит тренер нашей сборной по футболу. Какова, так сказать, мораль? Что от житейской тоски можно и завыть? Что среди немолодых, одиноких и замученных бытом женщин встречаются оборотни? Подумаешь, какое откровение. Старый казак недаром говаривал: «Что ни стара баба, то и ведьма».
Последний рассказ, о котором пойдет у нас речь – «Красота», героиня которого, прекрасная Елена (имя, как вы понимаете, выбрано совершенно не случайно), схоронив любимую молодую красавицу-мать, находясь в состоянии эмоционально-раскрытом, так возлюбила красоту во всем, перейдя от частной безгрешной любви к собственному безукоризненному телу, к любви всеобщей, к любви ко всему прекрасному, такой же безгрешной, как и первая, что при первом же неприятном столкновении с прозой жизни (мы знаем, что иным оно и не бывает) в виде сплетен прислуги о ее не совсем скромном с их точки зрения (точка зрения располагалась в дверной щели) времяпровождении (стояла голая перед зеркалом и любовалась своим отражением, принимая классические позы), была жестоко разочарована, обижена, обескуражена и сбита с толку.
И на свои светские знакомства она взглянула новым взглядом. «Она ощутила несомненно, что в людях много нелепого, злого и смешного; они подчиняются моде, употребляют зачем-то иностранные слова, имеют суетные желания». Она лишилась душевного равновесия, что нередко, как мы знаем, случается с героями Сологуба.
Лишилась желанного равновесия до такой степени, что отчаялась обрести его вновь иным способом кроме смерти.
Сюжет и финал хотя и незатейливые, но с трудом приноравливаемы к реальной жизни. Зато процесс постепенной, хотя и достаточно скоротечной, трансформации душевного состояния Елены Прекрасной от мирного любования своей красотой до полного разочарования в возможности построить жизнь по идеалам добра и красоты, впечатляет видимым реализмом и качеством профессионального мастерства, как и в некоторых иных произведениях Сологуба, о которых у нас уже была речь выше. Каковое достоинство, впрочем, относится более к медицине, чем к литературе. Хотя и к литературе тоже.
На этом обзор закончен. А читать или не читать – ваш выбор.