Вот и свершилось. Решение суда — на двух тонких листках, подпись ручкой, штамп… Всё. Мы, оказывается, теперь два чужих человека. Хотя двадцать семь лет — это ли не жизнь вместе? Мимоходом, будто бы невзначай, Владимир вручил мне копию этого документа и ушёл, хлопнув дверью.
Как всегда — молча. А ведь когда-то мы смеялись оба так, что на нас приходили жаловаться соседи.
И вот стою я теперь у кухонного окна. Руки — ватные. День рождения у меня сегодня — смешно, правда? Не поздравили. Ни Настя, ни Игорёк. Хоть бы смс-ку… Хоть бы смайлик! Я не требую дундуков с бантом, мне бы голос их — живой, дерзкий, хоть сердитый. Молчание — вот что страшно. Безразличие вместо крика.
Смотрю на кружку — когда-то мама мне такую дарила, с розочками. Мелькнула мысль, что этой кружкой даже об пол стукнуть не хочется — и не разлетится, и жалко почему-то. Надоело это героическо-женское терпение. Вчера ещё — мать-героиня на двух фронтах: дом содержала, уроки проверяла, борщи готовила, рубахи гладила.
Сегодня в собственном доме будто тень. Ни жена, ни мать. Призрак, забытый непутёвыми детьми.
Попробовала набрать Настю. Долго гудит. Трубку не берёт. Вот ведь была девочка — волосы по плечи, всё время с книжкой — "Мам, ещё одну главу!" Теперь взрослая, строгая, чуть ироничная. И ко мне — как к персидскому ковру: аккуратно, по краюшку.
С Игорем проще не стало. Подросток — что комар в спальне: жужжит, зудит, прячется. Пишу ему: "Сынок, как дела?" — ответ резкий: "Всё нормально, мам, у меня тренировка". И точка. Ни вопроса, ни сердечка, ничего.
Я себя убеждаю: потерпеть, не ныть. Сама выбрала — сама и выгребай. Только почему так больно? Почему все осколки — мне под сердце, а ему, Володе, — словно маятник: раз-два, раз-два… Ни дрогнет, ни зажмурится.
Вчера утром видела его — во дворе Настину машину чинил. Она к нему выходит, разговорились, смеются. Я из окна наблюдаю: вот оно, семейство. А я? Призрак. Мамы не видно. Мамы, видимо, и нет.
Вечером всё-таки звоню. Владимир берёт трубку — молчит. Дышит тяжело, вдруг бросает фразу, будто гвозди в доску забивает:
— Что, хотела всё себе забрать? Забрала? Теперь получай... Ты сама виновата.
Я в ответ промолчала. Даже голос показался чужим. Губы дрожат, но я не дамся — раз не нужна, значит, не нужна.
Хожу по дому кругами, как собака на привязи. Мечусь по фотографиям — вот мы в Ялте на фоне моря, вот Настя в выпускном платье, вот Игорёк с недовольной ухмылкой в пятом классе. Все улыбаются, а мне хочется выть. Ощущение — как будто потеряла не мужчину, которого не любила уже давно, а себя. Всю. Никаких нас — теперь только я.
Ночью сижу на кухне, обнимаю кружку. Плачу. Вслух, по-настоящему. Спросить не у кого, пожалеть некому. Всё просто: была семья — осталась чья-то ошибка.
Друзья советуют не трогать детей, подождать. Мол, дозреют, остынут. Сердце ничего не слушает — хочется сейчас, сегодня позвонить, услышать их. Но молчание тянется между нами прочнее любой верёвки. Дети — как на забастовке: заняли сторону папы, и всё тут.
Вот и Настя вчера приходит вечером за учебниками. Через дверь только буркнула:
— Не нужно мне ничего твоего.
— Может чай?
— Нет, спасибо.
Ушла. Оставила запах весеннего мыла.
А в этот день… Ну, ты сам знаешь, читатель, как оно бывает, когда вдруг всё наваливается. Почему-то именно под вечер показалось, что я стала старше лет на десять. И ладони — как у матери, когда она бесшумно мыла полы в маленькой коммунальной кухне. Старость — это, наверное, просто одиночество, которое перестало пугать.
Стояла у окна, смотрела, как воробьи дерутся за крошку. И вдруг — щёлкнула входная дверь. Соседка Екатерина заходит:
— Люд, привет!
— Привет, Катюша…
— Дочка твоя у меня тетрадку оставила. Ну как ты?
— Как, Катя? Привыкаю.
— Не пробовала написать детям письмо? Письмо, не смс-ку… Бумажку, с душой. Может, поможет…
Катя уходит, а у меня на душе распутица. Но попробую. Ради них, ради себя. Оставлю Насте подарок. Напишу простое — без упрёка, без слёз. Просто:
Дочка, прости, что не умела прощать. Я не была идеальной. Но я тебя люблю при любом твоём выборе. Ты всегда была самым важным в моей жизни.
Ставлю мишутку, которого она с трёх лет таскала — пусть найдёт. Сердце стучит, как на экзамене. И — тишина.
А вечером сижу на краешке кровати Игоря. Его вещи ещё лежат, как он разбрасывал. Убирать начала… И вот под одеялом нахожу тетрадку. Думаю — учебник. А нет, дневник. Открываю — чисто случайно, честно. Две страницы — чужие буквы, спотыкающаяся строка, будто между строками прячет боль:
Мама с папой ругаются из-за меня? Не понимаю, кого винить. Они оба хорошие, а так больно, что хочется исчезнуть. Не могу простить маме, что уходит. Но и папа раздражает. Надо взрослеть, а не получается…
Тут у меня что-то внутри сжалось. Столько лет жуём свои обиды, а вот оно, сердце сына — без шелухи, без украшательств. Не враги мы друг другу, а просто все очень устали.
Не стала ему ни звонить, ни выговаривать ничего. Написала коротко: "Игорь, я очень по тебе скучаю. Ты всегда можешь мне писать. Я здесь. Не буду ничего спрашивать — захочешь поговорить, сам позвони." И всё.
Больше не было ни сцен, ни скандалов. Я убрала дневник обратно. Перестала хвататься за сердце при каждом звонке. Живу тихо. Жду. Таких, как я, много — у каждой своя история, но боль общая.
Неделя тишины, ещё неделя… И вдруг вечером: короткое сообщение от Игоря.
Мам, привет. Я скоро зайду забрать куртку.
Вот она — первая щёлочка в стене. Маленькая надежда. Может быть, потихоньку всё исправится.
И вот что интересно: после этих первых четырёх слов — "Мам, привет. Я зайду" — жизнь как будто чуть сдвинулась с мёртвой точки. Я села на стул, смотрю на телефон: глупая, улыбаюсь сама себе в пустую кухню. Смех сквозь слёзы — а вдруг это правда, а не розыгрыш, не случайность?
Прошла неделя. Куртка сиротливо висит на двери Игоревой комнаты, даже молния перекошена. Знаю, что придёт. Не знаю, о чём говорить, но жду, как в детстве ждала Деда Мороза: с надеждой и дрожью в коленках.
Вчера — звонок в дверь. На пороге — Игорь. Вырос совсем, взгляд потемнел, плечи шире папиных стали. Несёт себя уверенно, а при входе — замешкался. Вот он, мой ненаглядный, серьёзный, чужой и близкий. Вспоминается, как в детстве приходил с синяком под глазом: "Я не плакал, мам, только обиделся". И вот сейчас — не плачет, только прищуривается, как от солнца.
— Привет, — буркнул, не разуваясь. — Мне куртку надо.
— Сейчас, сынок. Она в комнате — на крючке.
Взял куртку, руку в карман засунул, бумаги поискал — молчит. Я стою, руки за спину спрятала: то ли обнять его, то ли отойти подальше. Сердце колотится... Говорила себе — "не дави!", а язык сам норовит сорваться.
— Заходи чаю попей, — пытаюсь без нажима, почти шёпотом.
— Нет, мам, некогда. Потом, — глаза бегают, а я всё равно люблю до судорог. Как мама любит — без условий, несмотря ни на что.
— Ладно. Если что — заходи.
Уходит. Смотрю в окно, как он через двор шагает — куртка болтается, ухо раскрыто. Окликнуть бы по старой памяти: "Шапку надень!" — не называет уже мама, не велит. Время такое.
Вечером опять позвонила Насте. Долго гудела трубка, уже думала: «Не возьмёт, как всегда».
— Алло.
— Настюша, это я...
— Мам, что-то случилось?
— Ничего. Просто хотела узнать, как ты.
Помолчали… Десять секунд — вечность. Знаешь, интересно: чужой взрослый человек, а голос родной, до боли знакомый, до самой ранней фотографии с ободранной коленкой.
— Всё нормально, мама. Я занята пока. Потом перезвоню.
— Хорошо. Я на месте, как всегда.
Повесила трубку, села на подоконник, смотрю на ночной город. Лампочка старенькая мигает, чайник шумит: всё по-прежнему, только дети — по другую сторону стекла.
А мне вот что вспомнилось: когда-то я боялась одиночества как пожара, а теперь оно — не враг, а сосед. Иногда даже молча рядом сидим. Ты ведь не можешь любить и ждать, ничего не требуя? Очень можешь.
В прошлое воскресенье встретила во дворе Владимира — бывшего. Иду с пакетом, а он мне навстречу.
— Настя была у тебя? — спрашиваю.
— Была, — пожимает плечами. — Сказала, не задерживалась. Я не спрашивал.
— Всё у тебя хорошо?
— У кого как…
Потом вдруг добавил, глухо, в сторону:
— Ты не думай — дети не враги тебе. Просто переживают всё по-своему. Не знаю… Им сейчас трудно меня понять.
— Да, — говорю, — наверное, и меня. Ладно, поживём — увидим.
И почему-то стало чуть легче. Притормозило внутри что-то, перестало царапать. Я не просила прощения, не оправдывалась, просто была — мама, бывшая жена, теперь просто строчка в чьей-то судьбе.
А вечером, будто в каком-то домашнем кино, взялась готовить креветки — Настя их любила с чесноком. Немудрено, думала — вдруг заглянет… Банальная домашняя надежда, ни к чему не обязывающая. Но ведь именно она, эта надежда, и держит нас всех — мам, детей, бывших жён, бабушек. Живём на выдохе, верим на вдохе.
Поздно вечером пришло смс от Игоря:
Мама, спасибо за всё. Не ругайся, я просто пока не готов говорить. Всё равно люблю тебя.
Читаю, в глазах мокро, на душе светло.
Сын, не говоря, сказал главное. Значит — можно подождать.
Прошла ещё неделя, в доме всё так же вяло: часы тикают, чайник шипит — будто нарочно создает уют, чтобы не так сильно звенела тишина. Я перебираю старые фотографии. Вот Настя с Игорьком в обнимку возле ёлки, вот море, шашлыки, беззаботный смех...
Казалось, совсем недавно, а теперь сны какие-то. Кто бы мог подумать тогда, что стану искать повода — самый крохотный, нелепый — чтобы дети захотели вернуться хотя бы на пятнадцать минут.
В школе у меня у семиклассников снова контрольная. Стою у доски, смотрю на чужих детей — кто-то шепчется, кто-то списывает, кто-то прямо в глаза улыбнулся.
В такие моменты кольцом сжимает: чужих детей жалею и защищаю, а своих… будто не имею права уже. Вот ведь штука: родные становятся далёкими, а чужие — чуть ли не родней.
После уроков прибралась, домой идти не спешу. Думаю: может, так и надо? Может, привычка быть нужной — самая коварная из всех привычек? Но как иначе, если двадцать с лишним лет просыпалась — и первым делом: что им приготовить, не заболели ли, хватит ли на завтра картошки… А теперь их заботы — не моя епархия.
Подруга Лариса позвала в чайную:
— Пошли, Люд, покрутишься среди живых женщин, а не только между кастрюлей и телевизором!
Пошла. Два часа смеялись, обсуждали новости, знакомых, ремонт в школе, кого-то ругали, кого-то жалели… А внутри всё равно свербит: "Позвони, спроси". Человеческая, наверное, глупость: боимся навязать себя тем, кого больше всего любим.
Вечером допоздна не спится. Читаю Игорев дневник. Тихонько горжусь им: несмотря ни на что — растёт человеком. Не винит, не проклинает, просто путается и ищет себя — как и я, только вслух.
Решаю отпустить всё окончательно: буду ждать — без упрёков, без ожиданий. Настя взрослая, у Игоря — своя жизнь… Придёт день — сами найдут дорогу.
А утром звонок. На экране — вдруг "Настя". Сердце будто простреленное — стучит.
— Мама… Я… можно, я тебя навещу? Просто поговорить.
Я чуть не уронила телефон. Мы молчали обе. А потом, ни разу не спросив "почему ты вдруг", я выдохнула:
— Конечно. Я дома. Заходи когда захочешь. Я испеку тебе шарлотку. Как в детстве.
— Спасибо, мама. До вечера.
Ложку положила на стол — руки тряслись, как будто то не я, а глупый первоклассник на контрольной. Пошла месить тесто: вспоминала, как в последний раз шарлотку для Насти делала — с палёной корицей, вся квартира в яблочном запахе… Эх, если бы можно было вернуть всё шарлоткой, я бы стала кондитером.
Вечером Настя пришла. Сразу заметно: уже не моя маленькая дочь, но и не совсем чужая взрослaя женщина. Молча разделась, прошла на кухню, улыбнулась уголком губ. Я наливаю чай, а сама — будто ловлю каждый её взгляд, каждое дыхание.
— Мам, — наконец она. — Я глупо себя вела. Просто устала от всех этих разборок. Хотела сама всё понять, разобраться.
— Ничего, — отвечаю, — мы все учимся жить по-новому. Я тебя люблю — и всегда любила.
Ещё молчим. Поминутно вспоминаю, как в детстве Настя просила меня гладить её волосы, когда ей плохо — и сейчас хочется протянуть руку... Но удерживаюсь.
— Ты вкусно готовишь, — наконец говорит. — Можно я ещё приду?
— Обязательно приходи. Просто так, без повода.
В этот вечер тихо у меня в душе. Окно открыла, свежий воздух пустила: что-то сдвинулось, и кажется — не зря всё было. Сын написал "люблю", дочка пришла. Медленно, очень медленно возвращается доверие.
Вот и живём — по-новому. Не семьёй как раньше, а островками, но всё же верим, ждём, надеемся.
Вроде бы и ждать-то больше нечего, а всё равно — каждый вечер, чуть только стемнеет, ловлю себя: вслушиваюсь в подъездные шаги. Может, кто из них. Может — ко мне...
Кошка Муся вертится под ногами, радуется любой мелочи. Думаю: вот у неё просто — кто за порогом зашёл, тот и друг, тот и семья. А человек всё усложняет, делит, считает, готовит запасные слова.
С Настей — тревожный мир, но уже совсем иначе. Иногда ей хочется просто посидеть, как прежде, в кухне за чаем. Не спрашиваю лишнего, не навязываюсь. Она рассказывает про работу, коллег, цены в магазинах, делится даже какими-то советами от психотерапевта — ну конечно, современные дети теперь к психологам чаще, чем к бабушкам. Но! Говорит со мной, значит, мост держится.
Игорь заходит редко. Но всё-таки заходит. Один раз застал меня на кухне с корзинкой яблок, вздохнул:
— У тебя пахнет, как в детстве, — сказал и тут же смутился.
Я не стала смеяться. Просто обняла его — осторожно, по-взрослому. Долго стояли, — и будто в спине у меня что‑то разжалось. Вот оно, счастье.
Владимир больше не звонил. Иногда встречаемся только на семейных праздниках, пересекаемся неловко. Говорим сдержанно, будто соседи. Я не держу обиды, но и его "другом" быть не тянет. Папа он — есть, бывший муж — уже совсем нестрашно.
Часто вспоминаю те долгие ночи после развода — когда сердце щемило так, что спать не получалось вообще. Думала: или с ума сойду, или привыкну. Привыкла. Даже полюбила этот покой: теперь не боюсь — ни одиночества, ни новой встречи.
Может, и правда, всё когда-то проходит. Главное — потихоньку отпускать прошлое, не держаться за него зубами. Как бабушка Василиса говорила: "И слёзы — не навсегда. Промок — высох, идёшь дальше".
Прошла зима. Весной Настя стала звонить чаще. Иногда на ходу, иногда по делам — но голос радостнее, открытее. Игорь зашёл как-то днём, невзначай спросил:
— Ты не против, если я познакомлю тебя с Верой?
— С какой такой Верой?
— Ну... с девушкой, — смутился, но глаза засветились.
Вот ведь, у детей своя жизнь. Не мои уже, а — отдельные люди. А я... Я буду им и дальше как запасной аэродром. Надеюсь, нужный.
Собираемся иногда все вместе на кухне. Без обязательств, без укора. Просто — есть еда, разговор, никто не торопится. Я смотрю на них, улыбаюсь. Думала, так не будет уже никогда. А вот получилось.
Меняйте быт, разводитесь, миритесь, стройте новые планы... Но дети всё равно самые близкие. Пусть даже зло хлопают дверью, теряются, возвращаются и становятся взрослыми. Всё равно они — твои, и ты их не разлюбишь.
А я снова завариваю чай, режу пирог, кошка крутится под рукой. Всё просто, всё обыденно, и только слёзы иногда подкатывают — уже не от горя, а от облегчения.
Уже сегодня опубликую ещё один рассказ. Обязательно подписывайтесь, чтобы не пропустить 👇