Сушняк — штука философская.
Сидишь на полу, прислонившись к холодильнику, и думаешь: «Вот если бы сейчас стакан воды... не, лучше два... или даже душ».
Но душ — это уже почти подвиг. А я был не в форме для подвигов. Я был в форме тряпки, зажатой между подоконником и совестью.
Меня звали Гена. В прошлом — почти человек. Сейчас — почти тень. Пил три дня. Счет вёл не я, а таракан за плитой. Он, похоже, единственный, кто ещё следил за моими успехами.
На четвёртое утро — то есть сегодня — я решил выйти на улицу. Не ради свежего воздуха. За пивом. Надо набрать, чтобы "подлечиться".
Я был в трусах и халате, когда в дверь позвонили.
Громко. Настойчиво. С ненавистью.
— Открывайте, ЖЭК! — услышал я за дверью.
ЖЭК?
Я обомлел. В моей жизни ЖЭК был примерно как налоговая — всегда не вовремя и с претензией.
— Кто? — хрипло сказал я, как зомби, очнувшийся от клинической смерти.
— Бурдина. Старшая по дому. У вас утечка, с нижнего этажа жалоба. Уже на полу лужи, капает.
Я хотел сказать: «Утечка у меня — в душе», но сдержался.
Прикрыл халат, дернул щеколду, открыл.
И вот она — Бурдина.
Плащ цвета прокисшей капусты. Волосы — в пучок, как у училки по географии. А глаза... Глаза были как у женщины, которая давно не спала с мужчиной, но при этом уверена, что мужчины — гниды.
— Вы один живёте? — строго спросила она, оглядев кавардак за моей спиной.
— Пока да. Но я открыт к предложениям, — пробормотал я и тут же пожалел. Язык работал быстрее мозга.
— Кран на кухне — текёт! Внизу потолок мокрый. Я с сантехником, — она указала на мужика с красной рожей, который пытался заглянуть мне за спину, как будто ожидал увидеть там клад или расчленёнку.
Я отошёл в сторону. Пустил их.
— Холодильник не работает? — вдруг спросила она, открыв его сама.
— А зачем? Там всё давно умерло, — ответил я честно.
Она ничего не сказала. Только фыркнула. А потом неожиданно... осталась.
Сантехник сделал своё дело за пятнадцать минут и ушёл.
А она — осталась.
Я не знал, что сказать. Я всё ещё стоял с бутылкой пива, которую только что успел открыть, последняя была.
— Вам надо помыться, — сказала она.
— А вы умеете делать комплименты.
— Вы не против, если я сварю кофе? У вас есть... кое-что человеческое. За этим хламом.
И знаешь, что я сделал?
Я пошёл в ванную.
Помылся.
А когда вышел, она уже сидела за моим столом, пила кофе из моей кружки с надписью «Сочи 2003» и смотрела в окно.
Так началась моя история с бабой из ЖЭКа.
Когда я вышел из ванны, чистый, но с чувством вины, как будто предал всех собратьев по запою, Бурдина уже обжилась в моей кухне.
Она сняла плащ. Под ним был свитер в ромбик и грудь, не привыкшая к свободе.
Не то чтобы я пялился — я просто смотрел. Пялился — это когда с вожделением, а у меня было… с удивлением.
Женщина лет пятидесяти, с жёсткой прической, неровным маникюром и глазами, в которых можно было утонуть, если ты слаб.
— Вас как звать-то? — спросила она, глядя в кружку.
— Гена. Просто Гена.
— А я — Лидия Васильевна. Но ты можешь звать меня Лида. Если хочешь. Если у тебя язык не отсох от алкоголя.
— Он у меня от многого отсыхал, — усмехнулся я. — Но не от такого. Лида, значит.
Она кивнула. Сделала глоток. И спросила:
— А раньше ты кто был? До этого всего?
Вот этого я не ожидал. Обычно никто не спрашивает. Все думают: если ты пьёшь — значит, дно, и всё. А она — спросила.
— Менеджером. Продавал мебель. А потом жену потерял. Ну как потерял… ушла она. Сказала: «ты не человек, а гриб». Я так и не понял, что она имела в виду.
С тех пор и стал гнить. По логике.
Лида не улыбнулась. Не ахнула. Просто сказала:
— Понятно. А у меня муж умер. Пять лет назад. Инфаркт на фоне телепередачи «Пусть говорят». Представляешь?
— Слушай, Лида, я даже не знаю, кто из нас больше страдал, — хмыкнул я. — Но ты почему осталась? ЖЭКовцы так не делают. Обычно — крик, акт, и свалили.
— Потому что ты мне напомнил человека. Не оболочку, не вонь, не проблемы. А человека.
— Да ладно? Я воняю хуже собаки.
— Ничего. Иногда — собаки — честнее.
Мы сидели и пили кофе. В квартире, где давно не пахло ничем, кроме безнадёги и старых носков, вдруг запахло... теплом.
— Хочешь, я зайду к тебе завтра? С проверкой. Формальной.
— Конечно, — сказал я. — А лучше с досмотром. Я буду сопротивляться, ты — ломать.
Она засмеялась. Впервые. Звук был такой, будто кто-то в подвале моего сознания зажёг спичку.
— Ты идиот, Гена, — сказала она и допила кофе.
— Знаю. Но ты ведь не зря осталась.
Она встала. Подошла. Уперлась руками в мой стол, посмотрела сверху вниз и сказала:
— Не вздумай снова опуститься. У меня для таких, как ты, есть план.
— Какой?
— Завтра расскажу. В 10:00. Будь человеком.
И ушла.
А я остался. С кружкой, в которой ещё был глоток. Тепла, вкуса и чего-то, что я давно потерял.
Проснулся я без сушняка. Это был первый тревожный звонок.
Второй — я проснулся вовремя, без будильника. Ровно в 9:57.
Третий — я умылся. Просто взял и умылся. Без паники, без судорог, без желания напиться.
Что-то было не так.
Я натянул более-менее чистую футболку (белая, с логотипом «Спонсор вчерашнего дня — Балтика»), и открыл окно.
Весна. Воняет пылью, асфальтом и чьей-то надеждой. У меня таких давно не водилось.
В 10:01 — звонок.
Лида вошла как прокурор на выездной приём. Без плаща, в клетчатом пиджаке, с папкой и блокнотом.
— Доброе утро, Гена. У тебя мусор не вынесен. Но это поправимо.
— Я думал, ты скажешь что-то о моей душе, а ты — про мусор.
— Душа позже. Сначала — ведро.
Я вынес. Не спорил. Потому что ей верилось. Даже когда она говорила такие вещи, от которых у нормального мужика должен подгорать стул.
Мы сели на кухне. Она достала из папки лист бумаги. Настоящий, с таблицей.
— Вот, слушай.
План по реабилитации Гены:
Физический блок:
Убраться в квартире. Сама помогу.
Ванну принимать ежедневно. Без «похмельного крещения».
Есть еду, а не запивать её.
Социальный блок:
Выйти из дома. Пройтись хотя бы вокруг двора. Смотреть на людей, а не в пустоту.
Съездить в ЖЭК. Написать заявление об оплате долга частями. Перестать быть привидением на балансе.
Психологический блок:
Читать. Да, чёрт возьми, читать. У меня есть Булгаков. Ты читал Булгакова?
Начать записывать сны. Там живёт твоя правда.
Поговорить. Со мной. Каждый вечер. По полчаса. Без вранья.
Я смотрел на неё, как на сумасшедшую. Но, чёрт подери, не мог не уважать.
— Ты серьёзно думаешь, что я способен на это?
— А ты хочешь умереть на кухне среди тараканов?
Я замолчал. Потому что... не знал.
— Ты мне зачем-то нужен, Гена. Не как мужчина. Пока. А как проект. Как доказательство, что даже пыльный мужик в трусах может быть спасён.
— Это самый странный комплимент, который мне делали.
— Привыкай. У нас всё будет странно.
Она осталась на уборку. Я выносил мешки, отмывал плиту, стирал старые полотенца.
Вечером мы пили чай. Не водку — чай. С мятой. У неё был термос.
— Завтра — поход в ЖЭК, — сказала она. — Я тебя туда лично отведу.
— Мне страшно.
— Страх — это хорошо. Значит, ещё жив.
Так мы начали.
Я — как человек, которого вытащили из болота за ухо.
Она — как женщина, у которой осталась только одна вера: в чужое спасение.
Может, потому что себя уже не спасти.
В ЖЭК я шёл как на расстрел.
Лида была рядом — как конвоир с добрым сердцем. Держала меня за локоть. Ну, так… вроде как поддерживает, но если что — сдаст.
У неё был строгий пиджак, аккуратно подведённые губы и взгляд: «если ты сейчас облажаешься, я тебя сама сдам в вытрезвитель, клянусь матерью».
— Смотри, не сбеги, — сказала она на входе.
— Я не самоубийца. Хотя, до недавнего дня был.
ЖЭК встретил нас атмосферой войны. Бухгалтер за рабочим столом ела пирожок с капустой и не стеснялась жевать прямо перед лицом.
Я подошёл. Протянул паспорт, как справку о смерти.
— Здрасьте. Я... Гена. Должник. По отоплению.
Бухгалтер глянула на меня как на мокрую тряпку. Но тут вмешалась Лида:
— Это мой подопечный. По социальному проекту «Живой ещё». Мы хотим оформить рассрочку.
Бухгалтер пожевала, прищурилась, глянула на Лиду — и кивнула.
— Ага. Такие, как он, обычно только угрожают. Ладно. Пишите заявление.
Заявление.
Я не писал ничего с тех пор, как в школе делал шпаргалку по истории. А тут — имя, адрес, суть проблемы. Почерк дрожал, как после 200 грамм.
Потому что не дрожал давно. Потому что ответственность — это страшнее, чем бутылка.
После всего мы вышли на улицу.
— Ты молодец, — сказала Лида.
— Я чуть не обделался от страха.
— Страх — твой друг. У него только одна проблема — он нудный. Но верный.
Мы пошли в сторону её дома. Молча. Слов стало много, и они надоели.
На повороте она остановилась.
— Я, кстати, соврала. Это не проект. Это личное.
— Что — личное?
— Ты.
Она ушла. Не глядя. А я стоял. С бумагой из ЖЭКа в кармане, с головой, полной молчания, и сердцем, которое дёрнулось впервые за... три года?
Вечером она написала мне СМС. "Не бухай. Я приду утром. Принесу Булгакова."
Я не пил. Даже когда дрожь пошла. Даже когда тянуло. Я сидел на подоконнике, смотрел в тьму и ждал.
Ждал, как ждут поезд, который никогда не приходит — но ты всё равно стоишь на перроне. Потому что веришь.
Лида пришла рано. С термосом, книгой и уставшим лицом.
— Булгаков, — сказала она. — Читай с марлевых повязок. Там правда.
— У тебя лицо, как будто ты всю ночь гонялась за нечистой силой.
— Почти. За бывшим.
Она села. Разлила чай. Я молчал. Потому что видел: что-то у неё сломалось.
— Он написал. После трёх лет. Представляешь?
Я кивнул. Не потому что представлял. Просто знал: иногда бывшие — как тараканы. Вылезают, когда ты начал жить.
— Он был в городе. Хотел поговорить. Встретились в кафе. Сказал, что жалеет. Что скучает. Что «я всегда знала, как держать мужчину».
— Что ты ему сказала?
— Сказала, что сейчас держу мужчину, у которого в голове туман и стиральный порошок, но он хотя бы не врёт.
Я хотел пошутить. Но не смог.
Потому что мне стало важно, что она выбрала. Что меня выбрала — пусть даже по странной логике.
— Спасибо, — только и сказал.
Лида замолчала. Смотрела в кружку. Сжала пальцы. Ногти врезались в ладонь.
— Знаешь, я устала быть сильной. За всех. Даже за тебя.
— Тогда не будь.
— А кто будет?
Я не знал, что ответить. Я — никто. Восстановленный алкоголик без цели, с тараканами в голове и долгом по коммуналке.
Но именно в этот момент я потянулся.
К её щеке. К тёплой, живой коже.
Она не отстранилась.
— Не надо, — прошептала она. — Я не прощаюсь. Но не сейчас. Не так.
Я отдёрнул руку. Почувствовал, как горит лицо.
— Прости.
— Это был почти поцелуй. Почти — это хуже, чем уже.
Мы замолчали.
В комнате стало тесно. От слов, которые не сказали.
От чувств, которые запретили.
— Ладно, — сказала она. — Давай жить. Просто. Без романтики. Без соплей. Я — твой куратор. Ты — мой проект.
— А если я влюблюсь?
— Не вздумай. У меня слабость к потерянным. Но я больше не хочу себя терять.
Вечером я начал читать «Собачье сердце».
И впервые за годы не хотел пить. Хотел понять. Себя. Её.
Мир, где у людей — душа, а не только привычки.
У Лиды был день рождения.
Она предупредила меня за три дня. Чётко, как повестку.
— Никаких шариков. Никаких поздравлений в духе «будь счастлива». Просто ужин. Спокойно. Без пафоса.
— А подарок?
— Ничего. Даже не думай. Я не хочу из-за меня долгов.
Но я всё равно думал.
Думал два дня. Потом сдал бутылки, продал старую мясорубку (никто ею не пользовался), и купил…
Термокружку.
Хорошую, чёрную, строгую. Чтобы в её термосе — дома, а в этой — в дороге.
Подарок получился… честный. Как и она.
Когда она пришла, я вручил его молча.
— Гена… — она чуть приподняла брови. — Это даже трогает.
— Мне хотелось, чтобы ты чувствовала тепло. Даже когда не рядом.
Она ничего не сказала. Только сжала мою руку. Не как куратор — как человек.
Мы ели просто картошку, мясо и салат. Смотрели старый фильм. Без романтики. Просто... вместе.
А потом позвонили в дверь.
Я открыл. На пороге стоял он.
Бывший. В пиджаке, с бутылкой вина и коробкой в блестящей упаковке.
Самодовольный.
Как будто только что выиграл в покер свою бывшую.
— Привет. Я только на минуту. Поздравить.
— Ты кто? — спросил я.
— А ты кто? — он усмехнулся. — Новый друг-алкоголик?
Лида подошла. Лицо её застыло.
— Я тебя не звала, Серёж.
— Но я всё равно помню. Сегодня ты родилась. И я всё ещё…
Он не договорил. Я ударил.
Просто. Резко.
В щеку. Без истерики. Как ставят точку в письме.
— Уходи, — сказал я. — Пока я не вспомнил, как было в молодости, когда я ещё умел драться.
Он потёр лицо. Удивлённо.
Как будто не ожидал, что трезвый человек может бить.
— Ты спятил, — бросил он. — Ты снова сорвался.
— Нет, — ответил я. — Я сорвался в другую сторону.
Он ушёл.
Лида стояла молча. Потом подошла, положила руку мне на плечо.
— Знаешь, я ждала, что ты сорвёшься, что выпьешь и исчезнешь. Но такого срыва я не ожидала.
— А я просто устал бояться.
— Это было красиво. И страшно.
Она легла на диван. Я — на пол, рядом. Мы молчали. Слушали, как за окном скребутся ветки.
Ночь прошла тихо. Без поцелуев. Без слёз.
Но утром она оставила записку и ключ от своей квартиры:
"Ты сделал для меня больше, чем я для себя за пять лет. Прости, я уехала на пару дней. Нужно переварить. Не звони. Просто продолжай не пить и закрой квартиру, как будешь уходить".
И я остался. С термокружкой в руке.
С трезвой злостью в груди.
С чувством, что, может быть… всё не зря.
Третий день без неё.
Как будто отключили звук в комнате, где до этого кто-то играл блюз. Низко, глухо, но играл.
А теперь — только холодильник гудит. Как больной старик.
Я сидел у окна. Не пил. Не звонил. Не пытался выяснить, где она. Просто жил. Ну, как «жил» — не умирал.
На четвёртый день постучался сосед.
Сан Саныч. Вонючий, как вокзал. Пенсионер, которому лет триста.
В шортах и майке, в носках по колено. В руках — пачка «Примы».
— Слышь, Ген, а ты чего не орёшь? — спросил он.
— В смысле?
— Обычно же орёшь. На кота, на стены. А сейчас тишина. Я уж думал — сдох.
Я налил ему чай. Потому что, если честно, хотел поговорить. Хоть с кем-то.
Он сел, вытащил сигарету, но не закурил. Просто крутил в пальцах.
— Из-за бабы грустишь?
— Она ушла. Не навсегда. Вроде.
— Угу. У меня так третья жена «ушла». До сих пор шлёт открытки — «сдохни». Значит, не навсегда.
Я усмехнулся. Впервые за три дня.
— А ты чё, трезвый уже сколько?
— Пятнадцать дней.
— Хрена себе. Рекорд?
Я пожал плечами.
— Я понял, что мне не пить хочется. Мне больно. А я раньше не умел с болью — только с бутылкой.
Сан Саныч кивнул. Зажёг сигарету. Пустил дым в сторону вентиляции.
— Знаешь, я когда с тюрьмы пришёл, думал — всё, конец. Никому не нужен. А потом купил кота. Он, сука, ссыт в тапки, орёт по ночам, но я его люблю. Знаешь за что?
— За что?
— Потому что он не врёт. Ни разу.
Мы сидели с ним час.
Говорили про бетонные стены, про женщин, про страх умереть не от старости, а от пустоты.
И мне стало легче.
А вечером — она вернулась.
Без предупреждения.
Стояла в дверях. Уставшая. В джинсах и какой-то фланелевой рубашке.
— Привет, — сказала.
— Я уже вымыл кружку, если ты об этом.
— Я не об этом.
Она прошла. Присела. Сняла ботинки.
— Я была у матери. Мне нужно было помочь ей и подумать. Там тихо. И я подумала, что мне с тобой — лучше.
— Я рад, что ты вернулась.
Я достал из кармана её ключи и протянул ей.
— Твои ключи, всё на месте.
— Оставь себе.
— Ты хочешь, чтобы я…
— Я доверяю тебе и оставила тебе ключи по причине того, что это была проверка своего рода. И ты справился.
Она смотрела прямо. Без сантиментов.
— Мне снова нужно будет уехать, но я буду приходить. Иногда. Когда смогу. Когда ты не будешь меня ждать как спасение, а просто — как человека.
Мне хотелось сказать: «останься», «будь со мной», «давай вместе».
Но я только кивнул.
Потому что впервые понял: некоторые люди — не твои, но они могут быть рядом. По-настоящему.
Если не давить. Не врать. И не бухать.
Я не писал.
Я просто собирался.
Шестой день на автомойке. Устал, как собака, но трезвый.
Вечером зашёл в «Пятёрочку» — купить дошик, а вышел с пирогом и цветами.
Просто так. Потому что всё надо делать просто так, а не «когда будет повод».
Потом взял такси. Сел на заднее сиденье, как школьник на первое свидание.
— Куда? — спросил таксист.
— В Чертаново. Восточное. Улица Яна Райниса, дом шестнадцать, корпус два.
— Ага. Это не Чертаново.
— Ну, значит, вру. Езжай.
Полтора часа. Пробки, радио «Шансон», дождь по стеклу.
Я держал пирог на коленях, как бомбу.
Дверь открыла мать Лиды.
Седая, злая, с лицом, как будто ей всю жизнь не туда сдачу давали.
— Вы кто?
— Геннадий. Мне бы Лиду.
— Она сейчас не может выйти.
— Мне нужно кое-что сказать.
— Что?
— Я заберу её. Но сначала — с вами поговорим.
Она смотрела, как будто я голый. Потом махнула рукой.
— Заходите. Только быстро.
В квартире пахло старостью, нафталином и обидой длиной в тридцать лет.
Лида сидела на кухне. В халате. В слезах. И с глазами, как зимнее окно.
— Что ты здесь делаешь? — прошептала.
— Поехал спасать тебя.
— Мне не нужна помощь.
— Это не помощь. Это жизнь.
— Ген, ты не понимаешь…
Я сел рядом.
— Ты дала мне шанс. Теперь моя очередь. Вставай. Поехали.
— А мама?
— Я куплю ей тонометр. Установлю телек получше. Устрою сиделку, если надо. Я всё решу. Только поехали.
Она смотрела. Долго. Вытерла слёзы.
А потом встала.
Без слов. Просто подошла к шкафу, достала пальто и ключи.
Я вышел первым.
С пирогом, цветами, в куртке, купленной на «ВБ» за семьсот.
И впервые — не один.
Через несколько дней я снова работал на автомойке.
А вечерами мы с Лидой устраивали «вечера тишины» — выключали всё, пили чай, и просто были рядом.
Я не стал святым. Я всё ещё был Генка, который любит поспать до обеда на выходных и иногда матерится во сне.
Но теперь у меня была женщина, которую я не держал за горло любовью.
Я просто был рядом.
И однажды она сказала:
— Ты спас меня.
А я ответил:
— Мы квиты. Просто теперь не надо больше тонуть.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории 👍