О передвижниках мои учителя в художественной школе говорили со снисходительной усмешкой, а иногда и с презрением; точь-в-точь, как впоследствии педагоги по истории театра будут отзываться о "жизнеподобном" театре. Я послушно кивала, записывала и тоже надменно усмехалась, но в глубине души не понимала, что, собственно, такого уж плохого в жизнеподобии. Кажется, критик Татьяна Москвина когда-то написала: "Подобный жизни - угоден Богу", и пусть я не особенно верующий (и уж совсем не воцерковлённый) человек, её мысль мне стала с возрастом близка и понятна. Теперь я уже могу себе позволить без оглядки на авторитеты читать реалистическую литературу (в том числе ту, о которой говорят "свинцовые мерзости жизни"), получать удовольствие от психологического театра и, ни перед кем не оправдываясь, смотреть картины таких художников, как Николай Ярошенко. Еще одно преимущество старости...
Вспомнила я о его тюремной серии в связи с только что дочитанным романом Арчибальда Кронина "Вычеркнутый из жизни". Многие знают из этого цикла знаменитое полотно "Всюду жизнь", потому что давным-давно его репродукция была в советском учебнике; но как раз та картина всегда казалась мне нарочитой и слащавой: ах, ребёночек, ой, птички божьи... ещё и мама-преступница, написанная под мадонну, не слишком ли? Совсем иначе воспринимались "В пересыльной тюрьме", и особенно "Заключённый", однофигурная композиция, написанная проще, и вместе с тем гораздо объёмней по смыслу и эмоциональной наполненности. Здесь тоже много деталей (неприбранная кровать, Библия, кружка), но они правдивее, точнее, убедительнее... Ощущение, будто смотришь в окошко надзирателя и видишь живого человека, который вот-вот обернётся, вырванный из своей горькой задумчивости.
Роман Кронина, о котором я упомянула, был написан в 1953 году, и с картиной русского художника его разделяет 75 лет. А всё равно возникает чувство, будто "Заключённый" иллюстрирует историю Риза Мэтри. И это тем более удивительно, так как Кронин почти не описывает реалий заключения, они существуют большей частью в воображении Пола, сына героя, задавшегося целью освободить отца, ложно обвинённого в убийстве. Сам Риз на страницах книги скуп на рассказы о пережитом, он произносит лишь два кратких монолога. Первый - когда смотрит на подаренные ему часы ("Уже девять. Теперь там темно… и все лежат на своих дощатых перинах. Целый день они потели под дождем, надрывались в каменоломне. На ужин им подали водянистый суп…"). Второй - швыряя в лицо жене, пастору и его пустоголовой дочке обвинение в бездействии ("Простить вас!..") Пейзаж, в который вписана мрачная крепость, несколько слов о карцере, где сделаешь два шага - и упрёшься в стену; вечный сумрак, туман... всё. Остальное читатель мысленно дорисовывает сам, и сам же невольно холодеет, представив себя в такой тюрьме.
Пятнадцать лет Риз Мэтри провёл в тюрьме за преступление, которого не совершал. Из доброго и весёлого человека он превратился в озлобленное существо с переломанной психикой, и как же мастерски Кронин описывает эту перемену. Оправдайся идеалистическая надежда Пола на трогательную встречу и объятия, всё тут же превратилось бы в ложь и пошлость... Пожалуй, это самый сильный момент романа, хотя лично на меня произвела впечатление другая глава: где Пол приковал себя к ограде у памятника мэру Уортли. Сегодня мы много говорим об акционизме, и эта сцена может составить достойную конкуренцию нынешним художественным практикам. Разница лишь в том, что для Пола этот шаг был не "искусством", а жестом отчаяния, последней попыткой докричаться до людей, которых, по верному выражению другого персонажа, ничего не волнует, пока есть вдоволь еды и уютный дом...
Конечно, между Ризом Мэтри и Заключённым с общепринятой точки зрения нет ничего общего, кроме факта пребывания за решёткой. Персонаж Кронина - коммивояжёр, служащий кондитерской фабрики, человек "весёлый и удивительно благодушный", и то, что именно его решили оклеветать - лишь ужасное стечение обстоятельств. В образе же безымянного Заключённого современники видели гимн мужеству, достоинству и твёрдости духа революционеров (картина не зря очень нравилась В. И. Ленину). И всё же, человек, который ловит золотистые лучи солнца в своей камере, мог бы быть и тем, и другим, и кем-либо ещё... Смысл в том, что они -- жертвы несправедливого приговора, отнявшего у них право на свободу и радость. Почему "несправедливого"? Честно скажу: не знаю, и не стану приписывать себе прозрения о том, "что хотел сказать автор". Просто чувствую какую-то симпатию и сострадание в том, как Николай Ярошенко пишет фигуру своего героя, устремлённую к свету. И это сострадание совсем не похоже, к примеру, на интонацию, с которой Достоевский пишет об обитателях "Мёртвого дома"... Там -- ужас перед тем, что "душегуб" сделал со своей собственной душой; здесь -- яростное осуждение тех, кто заточил живого человека в нечеловеческие условия, преследуя свои собственные, очень-очень некрасивые цели. Как Арчибальд Кронин осуждает продажность свидетелей, ограниченность суда присяжных; обличает прокуроров-карьеристов и прочих сильных мира сего, так и Ярошенко призывает каждого из нас помнить, что на свете есть горе и несправедливость.