— Господи! Да иде ш иго искать-та таперича, падлу акаяннаю?! — Вера Григорьевна покачала головой, — пьеть идей-та. Ей Богу пьеть. И када тольки нажгреца ею, кракадил сахатай! — погрозила пальцем кому-то невидимому с такой яростью, что, казалось, проявись сейчас этот некий невидимый, дни благоденствия его сочтены.
Время Веры Григорьевны двигалось к закату, но она сохранила бодрость духа и крепость тела. Работала завскладом запчастей в колхозном гараже. Похоронила мужа, прошедшегу Великую отечественную, вырастила сына и имела непререкаемый авторитет в семье и весьма солидный среди станичников.
— Щас, Надичка, тольки падажди нямношка. Я иго найду. Я иго одбуздаю так, шо мать родная ни узнаить.
— Да как же это так? Вы ж мать и есть, — невестка всхлипнула, вытерла глаза углом платка.
— А, — Вера Григорьевна махнула рукой, — усё адно палучить вон на сала с маслам, паразит!
— Где ж вы его найдёте, мама, — Надежда выплакала все глаза.
Невестка мамой начала называть сразу после свадьбы.
Вера Григорьевна истово перекрестилась на образ Троеручицы и двинулась на выход. Затем остановилась, как бы задумавшись, и очень тихо, крадучись, вернулась обратно. Украдкой заглянула в комнату, где жили внуки.
Невестка склонилась над Ромкой:
— Рома, родной.
Сын посмотрел на мать:
— Ну чего, ма? Мне матиш надо доделать. Еще стихотворение учить.
Надя обняла сына, мазнула лоб губами, проверяя, видимо, нет ли температуры, посмотрела в глаза:
— Ты поедешь со мной?
— Куда, мам?
— К бабушке с дедушкой в Покровку.
— А зачем?
— Будем у них жить.
Ромка на секунду задумался:
— Оооо. Не, ма. Я с папой останусь, — наклонился над тетрадкой.
У Веры Григорьевны в груди оборвалось. Куда она без внуков, без Наденьки? Бог дочку не даровал, так Надя стала дочерью. И за что ей такое — терпеть мужа-алкаша? Вера Григорьевна знала, какова бабья доля.
Тяжело переступив через порог, шагнула в неуютные вечерние сумерки.
***
Володька сегодня снова напился. Почему? А пёс его знает. Отчего люди напиваются? Зачем? Почему? Спросите самого Володьку, только не пьяного. Трезвого. Володя, ты почему пьешь, зараза? Так вы не получите ответа. Не из-за вредности вопрошаемого, а по незнанию. Работать Вова умел и даже любил. Сам говорил, что, мол, никакой работы не боюсь, только чтоб не мешало пьянству и алкоголизму.
Работал Володя в колхозе механиком в третьей бригаде. Работать умел. Но и пил, как проклятый. Запоями. Жена, двое ребятишек — старшая дочь и младший сынишка, ходили в школу и росли, как трава полевая. Володька все пил и работал, работал и пил. После очередного запоя бригадир смотрел хмуро и давал ему самый раздолбанный заезженный трактор. Володя не жаловался, загонял его на МТС, ремонтировал, налаживал-настраивал и вперед, работать. И ведь непременно в передовики выбивался. Тут бы и закрепить успех. Но затем опять и снова. Водка-самогонка, друзья-гулянки, синяя яма и медленное мучительное выползание из неё. А там и очередное тракторное чудо от бригадира.
Жена, молодая, со свежим лицом, белокожая, как античная статуя, настоящая чернобривая козачка, работала в сельской участковой больнице фельдшером. Всю душу истрепал Володька жене, когда начинался запой.
Она потихоньку таскала медицинский спирт с работы, флаконы прятала в ржавых трубах, сваленных за баней и давно уже задумывалась уехать к родителям в соседнюю деревню. Любила ли она мужа? Наверно, любила, но мириться с его пьяными выходками не было больше никаких сил. Все. Кончились силы Наденькины. Давно собрала б детей, дочке в глаза глядела, а слезы мешали. Володька об этом наверняка не знал. Но догадывался.
***
Первый же ГАЗ, что ехал по улице, с визгом остановился. Веру Григорьевну знали и уважали все колхозные водители. Она в два счёта могла закрыть такие вопросы без шума и волокиты и в такие сроки, на какие, иди правильным путем, потратишь неделю.
— Сергей Никифорыч, роднинькай...
— Вера Григорьевна, садись. Куда нужно. Мигом домчим.
— Ты Володьку маво не видал? — посмотрела строго, будто сверху вниз, хотя водитель сидел выше.
— Не, Григорьевна, сегодня не видал.
— Поехали, — забралась в кабину.
— Куды?
— Туды, — кивнула прямо.
Грузовик фыркнул, кашлянул и пополз по гравийке.
Колесили по станице с полчаса. Ничего. И где ж его искать? Вот кровопийца!
— Да стой ты.
Никифорыч затормозил. ГАЗон пронзительно завизжал, как бы протестуя против грубого резкого обращения. Вера Григорьевна вышла. Молча прошагала вокруг грузовика. Поглядела на звездное небо, звезды как бы подмигивали, мол, попробуй, найди. Ущербная растущая Луна выглянула из-за плотной облачной пелены, подсветив округу призрачным изжелта-белым. Послюнила палец, повертелась, ища слабый ночной весенний ветерок, почесала под платком. Вчера была получка, значит, пьёт. Конечно, с друзьями, куда ж без них. Кот Помойный в больнице лежит — руку поранил на сверлильном станке, да так, что кости наружу. Коля Цыпа, Толик Кофан, Костик Беленков, Ванька Гололоб. Гололоб! У него ж сын родился. Бабы в гараже болтали. Ага! Попались, голубчики. Но надо проверить. Либо у Гололоба, а если нет... Если нет, катаются по девкам, кобелюки.
— Вот, коряга болотная! И идешь ты прячисси? — Вера Григорьевна влезла в кабину, — ладно, Никифорыч, поехали к Гололобу. Не найдем, тады дамой, никуды вон ни деница, — уверенности не было, сын не показывался дома уже два дня.
Водитель развернулся, и тут Вера Григорьевна заметила знакомые огоньки.
— Во, видал?! Давай за йими. Да быстрей жа ш ты, а то калёс больша ни дам.
— Вера Григорьевна, еду, не борзая ж, — недовольно пробурчал Никифорыч, но газ в пол вдавил.
— Давай, Никофорыч, уйдуть, акаяннайи.
Огоньки свернули направо. Преследователи за ними.
— Никифорыч, поморгай йим, што ль.
Водитель поморгал светом. И раз, и два, и три. Огоньки прижались к обочине и остановились. Ага! Попались, жеребчики!
— Никифорыч, спасибо табе. Ращитайимси.
— Да что вы, Вера Григорьевна. Какой там ращёт?
С переполненным матюками ртом вывалилась из кабины, подскочила, как коршун налетел, к передней пассажирской двери Володькиной шестерки и рванула дверь. Володька сидел за рулём и держался молодцом, но пьяненьким каким-то молодцом. На переднем сиденье осоловело икнул Коля Цыпа. Схватила его за шиворот, выволокла наружу, открыла заднюю дверь и забросила его туда. Тот что-то промычал, но упираться не стал. Со щупленьким Колей этот прием удался как нельзя лучше. Сама уселась на переднее сиденье.
Володька молчал, виновато глядя на мать. Посмотрела назад. Голубки-недомерки. Цыпа вжался в дверь, Толик Кофан, Васька Харлан. И Гололоб, куда ж без него? Молчали и в глаза не смотрели.
— Так, шо тут у нас? — Вера Григорьевна включила освещение в салоне, — выпить есть? Давай, Коля, наливай.
Цыпа трясущимися руками налил самогон.
— Ага, давай. Полный лей. За что пьем? Вань, за сына, да?
Иван вяло кивнул.
— Здоровеньким нехай растёть, а не как вы, аболтусы. Поздравляю, Вань! — Вера Григорьевна выпила, — закусить... Закусить дай.
Кофан протянул сало, огурец и хлеб.
Вера Григорьевна заворчала от окутавшего внутренности тепла.
— Так, давай, ишо наливай. Шо? Ты краёв не видишь?
Выпила ещё. А потом ещё и ещё.
— Шо, больша ничаво нетути? — Вера Григорьевна вытерла губы и пальцы куском смятой газеты, — значица, так, саколики. Разлетаимси. Па дамам, тольки па дароги ни пылим, палзём агародами, как партизаны. Усё панятна? Урассыпную!
Заднее сиденье опустело в один миг.
Вера Григорьевна вышла, дверь не закрыла:
— А ну, двигайси.
Сын молча пересел в кресло рядом с водительским.
— Биссовисная пьяна рожа! Жину с дитями скора прапьешь! Тибе хоть ссы у глаза, а ты усё Божья роса! — замахнулась, но бить не стала, — ох и палучишь ты у мине триндюлей!
Воткнула вторую передачу и с буксами рванула с места.