Алексей Королев, русский инженер с Урала, впервые ступил на турецкую землю в июле.
Стройка атомной электростанции «Аккую» напоминала муравейник: краны, грузовики с бетоном, сотни рабочих в касках. Но даже среди этого хаоса море оставалось нереально прекрасным — бирюзовое, как стекло, с рыбацкими лодками, застывшими на горизонте, а вдали темнели силуэты Таврских гор. Воздух пах солью, жареными каштанами и чабрецом.
— Русие! Ты снова в зоне без каски? — Айлин Джейлан, инженер-эколог, подошла к нему, поправляя защитные очки. Ее голос звучал строго, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Если я упаду, вытащишь? — пошутил Алексей, снимая с плеча сумку с чертежами.
— Только если заплатишь бакшиш, — она бросила ему бутылку холодной воды. — И не вздумай умирать до конца смены.
Айлин Джейлан, инженер-эколог проекта, стояла в тени крана, поправляя шляпу с голубыми лентами. Ее карие глаза блестели, как маслины после дождя.
— Смотри, не обгори, русие! — услышал он ее смех.
— Я из Екатеринбурга. У нас солнце — редкий гость, — ответил Алексей, смущенно поправляя очки.
— Тогда тебе повезло: здесь оно целует кожу без спроса, — она протянула ему ещё и бутылку айрана.
Он наблюдал, как она уходит, смешиваясь с толпой рабочих. Ее фигура — худая, почти хрупкая — контрастировала с уверенными движениями. Она была как эти турецкие сосны: гибкая, но с корнями, вросшими в скалы.
Работа свела их за чертежами в портовом офисе. Айлин учила его турецким идиомам, он рассказывал о снегах Сибири. Вечерами они гуляли по набережной Мерсина, где рыбаки чинили сети под крики чаек.
— Почему атомная станция? — спросила она однажды, когда закат окрасил море в цвет граната. — Разве ветряки не лучше?
— Без энергии не будет ни ветряков, ни этих фонарей, — он указал на огни города. — Но если что-то пойдет не так...
— Мы не допустим, — перебила Айлин.
Работа на АЭС оказалась адом. Подрядчики экономили на материалах, отчеты по безопасности подделывали, а местные жители митинговали у ворот с плакатами «Атом — смерть!». Алексей ночами перепроверял расчеты, зная: один неверный шаг — и проект станет новой Чернобыльской зоной. У него нет права на ошибку.
— Ты снова спал в кабинете? — Айлин застала его утром за столом, лицом в схемах. — Здесь не Сибирь, люди не замерзают, если отойдут на час.
— Ты не видела эти сварочные швы? — он ткнул пальцем в фотографии. — Это не ошибка, это преступление.
— Значит, будем исправлять, — она села напротив, и налила кофе в стаканчики. — Вместе.
Их пальцы встретились над папкой с документами. Алексей отдернул руку, но слишком поздно — Айлин уже заметила его взгляд.
Семья Айлин жила в старом каменном доме в горах, в часе езды от Мерсина. Отец, Мустафа-ага, бывший рыбак, разбогател на сомнительных поставках стройматериалов, он молча пил кофе по-турецки, разглядывая гостя. Мать, Эмине, носила траур по брату, погибшему в аварии на угольной шахте.
— Русские привозят нам новую смерть, — сказала Эмине за ужином, нарочито громко, чтобы Алексей понял.
— Анне (мама), он инженер, а не солдат! — Айлин хлопнула ладонью по столу, опрокинув вазу с оливками.
— Инженеры тоже убивают, — проворчал Мустафа, разламывая хлеб. — Только медленнее.
— Станция — как невеста, — ответил Алексей, стараясь проговаривать слова правильно. — Ее нужно беречь, а не бояться.
Сестра Айлин, Фатима, засмеялась, но мать, Эмине, унесла поднос с рахат-лукумом, словно он был отравлен.
Алексею стало душно. Он вышел во двор, где младшая сестра Айлин, Фатима, курила в тени инжирного дерева.
— Не обращай внимания, — она протянула ему сигарету. — Папа боится, что ты увезешь Айлин в Россию, как его сестру увезли в Германию. Больше он ее не видел.
— А ты? — спросил он.
— Я верю в атом, — усмехнулась Фатима. — И в любовь.
Саботаж обнаружили слишком поздно. Ночью на стройке прогремел взрыв — обрушилась часть бетонной плиты реактора. Алексей, не раздумывая, бросился в дым, вытаскивая раненых. Когда он выполз наружу, лицо в саже, руки в крови, Айлин стояла перед ним, бледная как мел.
— Ты... мог погибнуть, — ее голос дрожал.
— Я обещал тебе, что всё исправлю, — он попытался улыбнуться, но закашлялся.
В больнице, куда его доставили с ожогами, Айлин не отходила от койки.
— Почему ты так рискуешь? — спросила она, смачивая ему губы водой.
— Потому что здесь ты, — ответил он.
Они не заметили, как их пальцы сплелись. На этот раз Алексей не отпустил ее руки. И их губы соприкоснулись в сладостном поцелуе.
Конфликт на стройке с местными подрядчиками перерос в угрозы.
И эти угрозы стали явью. Когда Айлин похитили, Алексей пошел к Мустафе. Тот сидел в своем кабинете, лицо в морщинах.
— Это мафия, — сказал он, вращая в руках нож для резки табака. — Они хотят, чтобы я отказался от контракта. Айлин — приманка.
— Где она? — Алексей пригвоздил его взглядом.
— В порту. Но если ты пойдешь, они убьют вас обоих.
Порт ночью был похож на ловушку. Айлин привязали к столбу в заброшенном доке, рот заклеен скотчем. Двое мужчин в масках и с пистолетами ждали.
— Русский герой! — засмеялся один из них. — Хочешь сыграть в *русскую рулетку*?
Алексей неожиданно выстрелил в них сигнальной ракетой, из ракетницы, спрятанной за пазухой. Вспышка ослепила бандитов — он рванул к Айлин, перерезав веревку ножом Мустафы. Выстрел прозвучал, когда они бежали по пирсу. Пуля задела плечо Алексея, но адреналин заглушил боль.
— Держись! — крикнул он, таща ее в воду. Они плыли к рыбацкой лодке, пока бандиты стреляли вдогонку.
Мустафа нашел их на рассвете в хижине старого друга. Айлин, мокрая и дрожащая, прижимала к груди окровавленную рубашку Алексея.
— Ты сумасшедший! — Айлин дрожала в его объятиях.
— Прости, — прошептал Мустафа, опускаясь на колени. — Это я... они заставили меня подписывать липовые документы. Я думал, что смогу контролировать поставки.
Айлин не смотрела на отца. Ее руки сжимали Алексея так, словно он был якорем в шторм.
Приехала полиция и задержала похитителей. Они уже давно следили за ними, но для ареста не хватало улик и доказательств. Им грозят реальные большие тюремные сроки за тяжкие преступления.
Когда Алексея выписали из больницы, Мустафа-ага явился на станцию с корзиной пахлавы.
— Спасение чести важнее крови, — сказал он, сжимая плечо Алексея. — Ты... ailemiz - наша семья.
— Ты поступил как настоящий мужчина, моя дочь... она твоя.
— Клянешься защищать ее, как защищал мою честь? — спросил Мустафа, обмениваясь с ним рукопожатием.
— Клянусь.
Свадьбу сыграли в крепости Кызкалеси (Девичья крепость) — древнем замке на маленьком островке в Средиземном море, в 300 метрах от берега. Его песчаные стены, выбеленные солнцем и временем, отражались в воде, как мираж.
К острову гостей доставляли на катерах, украшенных цветами, а к закату крепость подсветили тысячей фонарей, похожих на светлячков.
Айлин — в белом платье с серебряными нитями, Алексей — в рубашке с турецким узором «руми».
— Бабушка говорила, что здесь когда-то прятали принцессу от проклятия... — шептала Айлин, поправляя фату, пока они поднимались по каменным ступеням к внутреннему двору. — Говорят, если пара поклянётся в любви в этих стенах, проклятия обойдут их стороной.
— Значит, нам повезло, — Алексей придержал её за локоть, чтобы она не споткнулась о выбоину. — Теперь это наша крепость.
Двор крепости превратили в праздничный шатер: между колоннами висели ковры с узорами «руми», на столах дымились гигантские тарелки с мезе, а музыканты в национальных костюмах наигрывали мелодии на сазе и дарбуке.
— Русский жених в турецкой крепости! — крикнул дядя Айлин, Хасан, поднимая бокал с ракы. — Теперь ты наш пленник!
— Это лучший плен в моей жизни, — Алексей улыбнулся, обнимая Айлин за талию.
Эмине, одетая в платье цвета граната, подошла к ним, держа в руках старинный коралловый браслет:
— Это от моей матери. Носи его, когда будешь рожать... чтобы дети были сильными, как эти стены.
— Тешеккюр эдерим, анне (Спасибо, мама), — Айлин прошептала, впервые за годы назвав её «мамой».
Мустафа, в строгом костюме с турецким гербом на лацкане, молча обнял Алексея. Его глаза блестели.
— Смотри, не разбей её сердце,— пробурчал он. — А то эти стены тебя задавят.
Имам повязал их руки красным шёлком — символом неразрывности.
— Любовь, как море, бывает бурной и тихой. Но даже шторм не сломит тех, кто держит курс вместе. — говорил он, а волны внизу бились о скалы, будто вторя его словам.
Когда Алексей произнёс клятву на ломаном турецком, зал взорвался смехом и аплодисментами. Айлин же ответила по-русски, нарочито картавя:
— Я буду тебя любить всегда.
Когда они обменялись кольцами, инженеры запустили в небо сигнальные ракеты — золотые искры смешались со звездами. Айлин прижала лоб к его плечу:
— Ты мой мирный атом.
— А ты — мое вечное море.
— Знаешь, о чем я мечтаю? — шепнула она, когда танцоры с давулами окружили их. — Чтобы наша станция светила, как этот закат.
— Она уже светит, — ответил он, целуя ее под крики «Яша!» и «Опа!», слившиеся с гимном моря.
После церемонии гости бросали в воду лепестки роз и гранатовые зерна — символ плодородия.
Под утро, когда гости разъехались, они остались вдвоём на крепостной стене. Внизу плескалось море, окрашенное первыми лучами солнца в розовый.
— Почему именно Кызкалеси? — спросил Алексей, кутая её в свой пиджак.
— Потому что ты — моя крепость, — она прижалась к его груди. — А я — твоё море. Без тебя я бы высохла.
Он рассмеялся:
— Тогда готовься. Я буду вечно достраивать стены.
— А я — прорываться сквозь них, — она встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ.
Через год первый энергоблок был запущен и дал ток. На празднике Айлин, уже беременная, танцевала с Фатимой под турецкие барабаны. Алексей стоял с Мустафой у перил, глядя, как закат красит море в пурпур.
— Спасибо, — сказал Мустафа неожиданно. — Ты вернул мне дочь. И... дал надежду.
Алексей кивнул. Где-то внизу, под толщей бетона и стали, тикало сердце реактора — мощное, неумолимое, как сама жизнь.
Вечернее море шепталось с берегом, а на пустынной набережной Мерсина, под фонарем, мигавшим как подмигивающая звезда, Алексей и Айлин сидели на старом деревянном пирсе. Ноги их болтались над водой, где медузы пульсировали в такт их тишине.
— Знаешь, что мне сегодня сказал Мустафа? — Айлин бросила камешек в воду. Круги расходились, цепляясь за лунную дорожку. — Что ты похож на нашу АЭС. Молчишь, как бетон, а внутри... кипишь.
Алексей усмехнулся, поправляя очки, запотевшие от морской влаги.
— А я думал, он до сих пор считает меня шайтаном с ядерной кнопкой.
— Нет, — она повернулась к нему, и ее глаза стали темными, как ночное море. — Он боится, что ты уедешь. Что этот проект закончится, и ты... исчезнешь.
Он взял ее руку, шершавую от чертежей и соленого ветра.
— А ты? Ты тоже боишься?
Айлин закусила губу, словно слова были острыми ракушками, которые больно выплевывать.
— Когда ты полез в реактор после того взрыва... я думала, сердце остановится. И тогда поняла: ты уже не гость. Ты — как этот пирс. Кажется, что он просто бревна и гвозди, а без него берег будет пустым.
Он притянул ее ближе, и их тени слились в одну.
— Ты помнишь наш первый диалог? «Смотри, не обгори, русие».
— А ты ответил что-то про Екатеринбург, — она рассмеялась, и смех ее смешался с плеском волн. — Голос дрожал, как студень.
— Дрожал не от солнца, — он коснулся ее щеки. — От тебя. Ты тогда пахла жасмином и сваркой.
Она прижала ладонь к его груди, где под рубашкой стучало сердце.
— А теперь дрожишь?
— Теперь горю, — прошептал он.
Их губы встретились, медленно, как два встречных течения. Море внизу затихло, будто затаило дыхание.
— Алексей... — она отстранилась от него. — Что если я не смогу?
— Что?
— Быть женой. Матерью. Той, что ждет у окна с чайданлыком. Я... я не умею варить борщ и гладить рубашки.
Он рассмеялся, и смех его разнесся над водой, спугнув стайку рыб.
— А я не умею танцевать хорон и есть искендер кебаб без ожогов языка. Но я научусь. Если ты научишься... — он сделал паузу, собирая слова, как драгоценные камни, — прощать меня, когда я снова засяду за чертежи до рассвета.
Айлин закрыла глаза, вдыхая запах его кожи — смесь металла и сосны.
— Ты же знаешь, я буду приносить тебе кофе. И кричать. И... целовать в затылок, когда ты не видишь.
— А я буду делать вид, что не замечаю, — он провел пальцем по ее брови, сметая песчинку. — И хранить каждый твой крик здесь.
Он положил ее руку себе на грудь.
— Ты — мой вечный реактор, — сказала она, чувствуя, как бьется его сердце. — Даже если мир взорвется, ты продолжишь гореть.
— А ты — мое охлаждение, — он улыбнулся. — Без тебя я бы уже расплавился.
Они сидели так до рассвета, пока рыбаки не начали расставлять сети. А когда встали, чтобы идти, Айлин вдруг остановилась:
— Алексей...
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не бежал.
Он обнял ее за плечи, и они пошли вдоль берега, оставляя следы, которые скоро смоет прилив. Но в этот момент они верили: что-то в этой жизни всё-таки неизменно. Как атомное ядро. Как любовь, спрятанная глубже страхов.
Ветер с моря трепал чертежи на столе в их общем кабинете. На фото над монитором — они вдвоем на фоне реактора, залитого солнцем. Стройка продолжалась, но теперь Алексей знал: его главный проект — это не сталь и бетон, а два сердца, победившие волны, которые будут биться в унисон вечно!