Железные петли заскрипели, впуская в древний храм Суздальского Покровского монастыря царицу Евдокию. Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной, отрезая последнюю связь с прежней жизнью. Сентябрьское солнце 1698 года пробивалось сквозь узкие окна, расчерчивая каменный пол золотыми полосами. Тридцатидвухлетняя женщина стояла перед архимандритом, стиснув зубы так, что желваки ходили под кожей.
— Не хочу пострига! — её голос эхом отразился от древних сводов. — У меня сын малолетний!
Но царский приказ не терпел возражений. Ножницы архимандрита вгрызлись в роскошные чёрные косы. Пряди падали на каменные плиты, словно змеи. Евдокия закусила губу до крови, глотая непролитые слёзы.
— Место сему быть пусту! — вдруг выкрикнула она, указывая рукой на север, где её венценосный супруг строил новую столицу. — Воды морские зальют гордыню!
Монахини испуганно закрестились. Проклятие царицы эхом прокатилось под сводами древнего храма. Через триста лет его вспомнят, когда невские волны будут захлёстывать гранитные набережные Петербурга.
Но в тот день никто не придал значения словам опальной царицы. Её облачили в грубое монашеское платье, нарекли Еленой и заперли в тесной келье. За толстыми стенами остался мир, где её муж, первый русский император, крушил вековые устои и строил новую Россию.
Через полгода Евдокия сбросила монашеский клобук. Под видом инокини она продолжала жить мирянкой, тайно переписывалась с сыном и ждала своего часа. А там, в Немецкой слободе, её муж уже пил кофе из рук белокурой немки, забыв о русской жене.
Домострой против Европы
Девятнадцать лет назад всё было иначе. В Преображенском дворце суетились сенные девушки, развешивая свадебные наряды. Царица-мать Наталья Кирилловна придирчиво осматривала приданое невесты из рода Лопухиных.
— Добрая будет жена, — шептались боярыни, разглядывая шестнадцатилетнюю красавицу. — Скромная, богобоязненная.
Евдокия, тогда ещё Прасковья Илларионовна, стояла перед зеркалом, кутаясь в шёлковый летник. Тонкие пальцы теребили жемчужное ожерелье. Ей предстояло стать женой самого необычного царя в истории России.
— Как войдёшь к мужу, — наставляла свекровь, — в пояс кланяйся. Глаза долу держи. На пиру много не говори.
Юный Пётр едва взглянул на невесту во время венчания. Его мысли были далеко — там, где на берегу Яузы строились потешные корабли и гремели пушки игрушечных полков.
— Петрушка, — подписывался он в письмах к молодой жене.
— Дунька твоя челом бьёт, — отвечала она, как положено по древнему обычаю.
Три года их брак казался счастливым. Евдокия родила здорового мальчика, названного Алексеем. Но чем дальше, тем больше отдалялся от неё муж. Всё чаще он пропадал в Немецкой слободе, где женщины пили вино и танцевали с мужчинами.
— Срамота какая, — крестилась Евдокия, когда ей рассказывали о немецких обычаях. — Куда это видано, чтоб жёны с чужими мужьями плясали!
А Пётр уже примерял европейский кафтан, брил бороду и учился курить табак. Между ним и женой росла стена непонимания, крепче монастырских стен, за которыми она окажется через несколько лет.
Немецкая слобода и её тайны
За бревенчатым частоколом Кукуя, как русские называли Немецкую слободу, царили иные законы. Здесь пахло кофе и табаком, звучала музыка, а женщины носили декольтированные платья с жёсткими корсетами.
В трактире Монсов всегда было людно. Анна, дочь хозяина, славилась не только красотой, но и умением подавать заморские напитки. В тот дождливый вечер она как раз разливала кофе, когда дверь распахнулась, впуская промокшего Франца Лефорта с долговязым спутником.
— Государь, погрейтесь, — Анна присела в глубоком реверансе, позволяя юному царю заглянуть в вырез платья.
Пётр замер, забыв о дымящейся чашке. Никогда ещё русские женщины не кланялись ему так, будто танцуя. Да и кофе никто не готовил столь искусно.
— Задержимся здесь, — бросил он Лефорту. — Дороги размыло.
Дороги размывало три дня. А может, и больше, никто не считал. Царь словно попал в другой мир, где не было чинных бояр, тяжёлых русских одежд и постных правил Домостроя.
— Моя дорогая, — шептал он Анне. — Научи меня жить по-европейски.
Лефорт только усмехался в рыжие усы. Он не сказал царю, что красавица Монс два года была его собственной любовницей. Некоторые тайны Немецкой слободы лучше было хранить в секрете.
А в Преображенском дворце Евдокия кусала в отчаянии пальцы, получая известия о похождениях мужа. Её мир рушился, как карточный домик, а она не могла ничего изменить.
Изгнанная царица
Суздальская келья оказалась просторнее, чем ожидала Евдокия. Каменные стены хранили тепло летнего солнца, а в окно было видно, как золотятся купола монастырского собора. Но бывшей царице здесь не сиделось.
Через полгода монашеское платье полетело в угол. Евдокия надела привычный сарафан, расчесала отросшие волосы. Весь монастырь знал: царская узница живёт как мирянка, но помалкивал.
Майор Степан Глебов появился в обители по делам. Высокий, статный, с лихо подкрученными усами, совсем не похожий на сутулого, дёрганого Петра. Он замер, увидев черноглазую затворницу:
— Матушка... то есть, государыня...
— Просто Евдокия, — улыбнулась она впервые за много лет.
Их любовь вспыхнула как сухой хворост. Тайные записки, украдкой брошенные взгляды, жаркий шёпот в темноте монастырского сада.
"Свет мой, батюшка мой, душа моя!", — писала бывшая царица, забыв об осторожности. Степан отвечал не менее пылко. Кто-то видел, доложил, донёс.
В феврале 1718 года в келью ворвались солдаты. Евдокию увезли на допрос, а Глебова ждала страшная казнь. Четырнадцать часов он умирал на колу, не издав ни звука. Её заставили смотреть.
— Покайся! — требовал Пётр.
Но гордая царица молчала. Даже под пытками она не признала своей вины. В конце концов её заточили в Шлиссельбургскую крепость как "известную особу".
Роковая чашка кофе
В доме Анны Монс было по-европейски уютно. Изразцовые печи, голландские часы с боем, на стенах висели английские гравюры. Царский подарок — двухэтажный каменный особняк на восемь окон — быстро превратился в маленький уголок Европы посреди московских слобод.
— Любимая, — Пётр вертел в руках фарфоровую чашку, из которой впервые попробовал кофе. — Я построю тебе дворец ещё краше.
Анна рассеянно улыбалась. Царь был щедр: драгоценности, наряды, поместья сыпались как из рога изобилия. Но сердце красавицы оставалось холодным.
— Вы так добры, государь.
За этой светской любезностью Пётр не замечал главного. Пока он воевал, строил флот и прорубал окно в Европу, его возлюбленная принимала саксонского посланника Кенигсека.
Развязка наступила внезапно. Кенигсек утонул при переправе через Неву. В его вещах нашли любовные письма и медальон с портретом Анны.
— Вот как, — только и сказал Пётр, швырнув медальон в камин.
Гнев его был страшен. Особняк конфисковали, сестёр Монс арестовали. Но казнить лютеранку, как русскую царицу, было нельзя. Анну просто выслали из столицы.
А в опустевшем доме ещё долго стояла та самая чашка, первая чашка кофе, навсегда изменившая жизнь русского царя.
Последняя любовь реформатора
К пятидесяти годам Пётр понял простую истину: ни одна женщина не разделила его страсть к преобразованию России. Евдокия цеплялась за старину, Анна мечтала о бюргерском уюте. Даже Екатерина, третья жена, видела в нём лишь путь к власти.
Чёрные волосы давно поседели, спина согнулась от трудов. Но глаза горели прежним огнём, когда он встретил княжну Марию Кантемир. Молодая, образованная, с живым умом, она напомнила ему его самого в юности.
— Что читаете, княжна? — спросил он, заметив книгу в её руках.
— Труды Коперника, государь.
Мария понимала его как никто. Она не боялась ни пушечной пальбы, ни качки на корабле. С ней можно было говорить о науке, искусстве, планах переустройства державы.
Но судьба распорядилась иначе. Беременность Марии закончилась выкидышем. Интриги двора разлучили их навсегда.
В 1725 году умирающий император часто вспоминал своих женщин. Евдокия, запертая в крепости, всё ещё хранила гордое молчание. Анна Монс уже лежала в могиле, сражённая чахоткой. А где-то в Париже тосковала Мария, та, что могла стать идеальной императрицей.
Говорят, последними его словами было: "Отдайте всё..." Кому и что хотел отдать великий реформатор, осталось загадкой. Как и его сложная, противоречивая личная жизнь, где страсть к преобразованиям разбивала сердца, а любовь становилась разменной монетой в большой игре за будущее России.
Впрочем, скорее всего Евдокию знала кому. Она пережила их всех и перед смертью произнесла: "Бог дал мне познать истинную цену величия и счастья земного..."