Мне было лет десять, когда это случилось. Мы жили в старом частном доме на окраине посёлка, где лес подступал почти к самому забору. Дом был крепкий, деревянный, с потемневшими от времени стенами, но уютный. У нас была кавказская овчарка по кличке Гром. Здоровенный пёс, лохматый, с тяжёлым взглядом, который одним своим видом отпугивал чужаков. Гром обычно спал во дворе, в своей будке, но по ночам, особенно в холодные, начинал скрестись в дверь. Мать всегда ворчала, но впускала его — мол, пёс заслужил тёплый угол в коридоре.
Я хорошо помню те звуки: тяжёлое дыхание за дверью, глухое царапанье когтей по дереву. Гром не лаял без причины, так что мы привыкли, что это его способ попроситься внутрь. Отец шутил, что пёс думает, будто он член семьи, а не сторож. И всё было как обычно, пока не наступила та ночь.
Это был ноябрь, холодный и сырой. Луна светила тускло, и ветер завывал в щелях старого дома. Я проснулся от знакомого звука — кто-то скрёбся в дверь. Царапанье было тяжёлым, ритмичным, как будто крупная собака возится у порога. Я лежал в своей комнате, прислушиваясь. Мать, видимо, тоже услышала, потому что я услышал, как скрипнули половицы — она пошла к двери.
— Гром, ну чего тебе опять? — пробормотала она сонным голосом.
Я слышал, как она шаркает тапочками по коридору, как звякнул засов. Но что-то было не так. Царапанье не прекращалось, хотя я вдруг осознал, что оно звучит… иначе. Не так, как обычно. Будто когти были длиннее, тяжелее, и скребли не по дереву, а словно вгрызались в него. Я сел на кровати, сердце заколотилось.
— Ма? — позвал я тихо.
Она не ответила. Вместо этого я услышал её резкий вдох и какой-то странный звук — будто она замерла на месте. Дверь не открылась. Царапанье стало громче, настойчивее. И тут я услышал другой звук — низкое, утробное рычание, но оно доносилось не из-за двери, а изнутри дома. Я похолодел. Это был Гром. Его рык я ни с чем не спутаю.
— Ма! — крикнул я уже громче, выскочив из комнаты.
В коридоре было темно, только слабый свет от уличного фонаря пробивался через маленькое окно. Мать стояла у двери, держась за засов, её лицо было белым, как мел. А в углу, у стены, лежал Гром. Его шерсть стояла дыбом, глаза горели, а клыки были оскалены. Он смотрел на дверь и рычал так, что у меня мурашки побежали по спине.
— Он… он уже здесь, — прошептала мать, не отрывая взгляда от двери.
Царапанье стало почти оглушительным, как будто кто-то — или что-то — пыталось пробить дерево. Дверь дрожала, будто по ней били чем-то тяжёлым. Гром вдруг сорвался с места и кинулся к двери, но не лаял, а рычал так, словно защищал нас от чего-то… неживого. Я никогда не видел его таким. Он не бросался вперёд, как обычно, а словно сдерживал себя, будто знал, что за дверью нечто, с чем он не справится.
— Не открывай, — выдавил я, хотя мать и не собиралась. Её рука так и замерла на засове.
И тогда мы услышали голос. Низкий, хриплый, почти человеческий, но… неправильный. Он доносился из-за двери, медленно, будто кто-то пытался подражать человеческой речи:
— Впу… сти…
Я почувствовал, как ноги стали ватными. Мать схватила меня за руку и потащила назад, вглубь дома. Гром остался у двери, его рычание перешло в глухой вой. Царапанье прекратилось, но вместо этого раздался тяжёлый стук, как будто что-то огромное ударило в дверь. Один раз. Второй. Третий. Дверь затрещала, но выдержала.
Отец, разбуженный шумом, выбежал из спальни с ружьём. Он крикнул нам уйти в дальнюю комнату, а сам встал рядом с Громом. Я не знаю, сколько мы просидели, прижавшись друг к другу, пока стук не стих. Это было как вечность. Когда всё затихло, отец осторожно подошёл к двери и выглянул в окно. Никого. Только глубокие царапины на двери, такие, будто их оставили не когти, а что-то острое, как ножи.
Наутро мы нашли следы во дворе. Большие, похожие на собачьи, но слишком длинные, с глубокими бороздами, как от когтей, которые вгрызались в землю. Они вели от двери к забору, а потом исчезали в лесу. Гром весь день не отходил от нас, а ночью больше не просился в дом. Он лежал у будки, глядя в сторону леса, и иногда тихо рычал, будто чувствовал, что оно всё ещё где-то там.
Мы переехали через год. Мать говорила, что дом стал "неправильным". Я до сих пор не знаю, что это было. Но иногда, когда я слышу царапанье где-то в ночи, я проверяю, где моя собака. И молюсь, чтобы она была рядом.