оглавление канала, часть 1-я
Весна в этом году пришла внезапно, жаркими солнечными лучами быстро прогнав лютые морозы. Обрушилась ливневыми теплыми дождями на высокие снежные сугробы, согнав их в одну ночь в мощные звенящие потоки ручьев и малых речушек. Однако лес не спешил пробуждаться, будто ожидая от такой порывистости некоего подвоха. Но с каждым днем весна становилась все краше, и все жарче были ее объятия. И чтобы уж не оставалось ни у кого никаких сомнений, призвала она Юго-Восточный ветер-озорник. Всю ночь он резвился, гуляя по тайге и стряхивая сонную зимнюю одурь с заспанных и все еще не отошедших от зимних стуж деревьев, а перед самым рассветом прокатился по лесу звук лопающихся березовых почек. И нежно-изумрудная полупрозрачная зелень, словно невесомый газовый шарфик кокетливой Девицы-весны, к восходу солнца украсила белоствольные деревца, а по опушкам на небольших взгорках проклюнулись бархатистые бутоны сон-травы. Ожил лес, перекликаясь журчанием ручьев и гомоном птиц, распахивая глаза малых и больших озер навстречу бездонной сини весеннего неба.
В небольшом, добротно срубленном деревянном доме, стоявшем недалеко от озера почти у самого подножья высокого холма, несмотря на предрассветный час, уже не спали. В окошке виднелся слабый розовато-оранжевый свет от керосиновой лампы. Старая женщина в повязанном поверх платья цветастом фартуке хлопотала у растопленной русской печи и разговаривала тихо с огромным, палевой масти котом, сидевшим копилкой на печной лежанке.
- Ну вот, Фомушка… И зиму пережили. Гляди-ка, какая нынче весна пришла ранняя, да жаркая. А радости с собой не принесла… - Она, закончив разгребать угли с пода, разогнулась, тяжело вздохнув, и проворчала, глядя в мерцающие янтарным светом кошачьи глаза: - Да нешто ты понимаешь, какая беда у нас стряслась? Да и какой с тебя спрос… Это я, старая, не разглядела, да не почуяла вовремя… Ох-ох-ох… Да разве ж за ней можно было уследить? Что я, супротив такой-то силы? – Она опять вздохнула. Неслышной, легкой и совсем не старческой походкой подошла к столу и приподняла край белой льняной тряпицы, прикрывающей огромный противень, на котором поднимались пирожки. Оглядела их критическим хозяйским взглядом и пробормотала, уже сама себе: - Глебушка-то раньше любил пирожки с брусникой. А уж как Варна-то пропала, так совсем потерял вкус что к еде, что к жизни. И как его вернуть на прежнее-то, ума не приложу…
Она села на лавку, опустив в каком-то безнадежном жесте морщинистые руки на колени. Кот, спрыгнув с лежанки, подошел к хозяйке и принялся тереться у ее ног с громким мурлыканьем, словно пытаясь утешить. Баба Феша горько усмехнулась и наклонилась, чтобы погладить кота по пушистой шерсти между ушей.
- Эх ты… Зверь-зверина… Как думаешь, может, руны раскинуть, да поглядеть, что там впереди? – Кот тихонько мяукнул. Женщина усмехнулась: - Вот и правильно… Чему быть – того не миновать… Нечего богов без нужды тревожить. – Приподняв опять край тряпицы, прикрывающей пироги, решительно проговорила: - Пирогам еще подниматься с полчаса, да и печи еще выстояться надо бы. А пока, пойдем-ка мы с тобой, Манюню подоим. Заждалась она поди, в сарайке-то. Да на выгон бы ее уже пора выводить…
Баба Феша поднялась, затянула на затылке поплотнее узел белого в черный горошек платка, взяла с лавки, возле рукомойника, подойник, плеснула в него немного теплой воды из чугунка, стоявшего на краю плиты, подхватила чистую тряпицу, висевшую на веревке за печью, и отправилась на улицу. Фома, неслышной тенью, скользнул за ней в двери, не собираясь упускать такой ответственный момент, как дойка козы Манюни.
Дом бабы Феши за последний год претерпел существенные изменения. После свадьбы единственного и любимого ее внука Глеба с Варной, девушкой, попавшей к ним через рухнувшую Грань из другого времени, к дому была пристроена большая и светлая комната, в которой и собирались жить молодые долго и счастливо. Да вот только «долго» у них не получилось. Исчезла Варна прошлым летом, оставив безутешным Глеба, да и саму бабу Фешу. Глеб работал участковым в деревне, расположенной по другую сторону озера Пограничное. И дом у него там был. А вот как поженились они с Варной, так к бабке и перебрался. И после исчезновения любимой жены в деревню он не вернулся, хотя и службу не оставил. Так и продолжил работать участковым.
Первое время, после исчезновения Варны, совсем плохо было. Глеб не ел и не спал, ни с кем не разговаривал. Хмурым стал, словно бирюк. Каждый день ходил на вершину холма и подолгу сиживал возле груды разбитых скал, все что осталось от Грани. Баба Феша внука не трогала, давала время погоревать. Верила, что рано или поздно справится он с горем. Не мог не справиться. Хоть и не было в нем дара, который достался самой Феодосии от деда ее, а дух имел сильный. По первости-то, когда несчастье случилось, Глеб к бабке кинулся с просьбой Грань отворить, да Варну назад вернуть. Но как понял, что невозможно сие сотворить, замкнулся в себе, переживая свое горе молча. К зиме, вроде, немного отошел. К тому же, друзья Глеба его не оставили в одиночестве. Ивашов Сергей Никитич, однополчанин Глеба, из района частенько наведывался. То на охоту уговорит в тайгу отправиться, то просто погостевать на пару деньков выберется. Да и Ёшка, местный охотник, не забывал их, и тоже на кордоне нет-нет, да появится. Когда мяса притаранит в тайге добытого, когда рыбки принесет. Оно, вроде бы, не сказать, какая великая поддержка, посему как, никаких утешительных разговоров или каких других уговоров приходившие не вели, а все же на сердце теплело с их появлением. Да и у Глеба лед в глазах немного таял, когда друзья приходили. Баба Феша это замечала и была благодарна им за это. Так зиму и пережили.
А весна пришла, Глеб с себя кручину стряхнул, и, вроде как, прежним стал. На гору стал реже ходить, уходя в работу с головой, в беседах с бабушкой ни Варну, ни ее исчезновение старался не поминать вовсе. Только вот взгляд его синих глаз тяжелым сделался, хоть гвозди забивай, прежняя веселость исчезла, словно и не бывало ее вовсе, в темных волосах засеребрилась седина, да морщинка между черными бровями с изломом так и не разгладилась. Безо всяких разговоров баба Феша понимала состояние внука. Не смирился он с исчезновением Варны, не потерял надежды на встречу с ней. Просто, как все в роду Курнаковых, деда самой Феодосии, терпением большим обладал, да силой духа недюжинной. Так и жили бабка с внуком, словно в ожидании чего-то неведомого и неясного.
Подоив Манюню, белую большерогую козу со скверным упрямым характером, и налив положенную порцию теплого молока коту Фоме, баба Феша выпустила свою кормилицу на поляну за сараем и поспешила в дом. Пора было ставить пироги в печь. Только солнце выглянуло горбатой сияющей краюхой из-за горизонта, а уже по всему дому поплыл аромат печева. Вытаскивая пироги, да смазывая их растопленным маслом птичьими перышками, стянутыми тугим узелком у основания, Феодосья увидела, как к колодцу вышел Глеб. Вылил на себя два ведра студеной колодезной воды, обтерся жестким полотенцем докрасна и направился в дом. Баба Феша принялась торопливо накрывать на стол к завтраку. Внук с ласковой улыбкой поцеловал бабулю в щеку. Но баба Феша заметила, что глаза его по-прежнему оставались печальными и какими-то потухшими, словно захлопнутые ставни в старом заброшенном доме. Подавив тяжелый вздох, усадила внука за стол и пододвинула ему кружку со свежим молоком и большую глиняную мису с горячими еще брусничными пирожками.
Не успели они еще закончить завтракать, как услыхали на дворе какой-то шум и громкий голос, возмущенно выкрикивающий ругательства. Баба Феша, покачав головой, проговорила сокрушенно:
- Никак Ёшка опять с Манюней воюет…
Глеб коротко хохотнул, поднимаясь из-за стола:
- Твоя коза почище любого кобеля будет… Пойду спасать его от Манюни. А то в следующий раз нервы у него не выдержат, возьмет и пристрелит козу сгоряча…
Баба Феша хмыкнула:
- Не пристрелит… Потому как забоится, что сам козлом может обернуться от моего слова…
Глеб только головой покачал. Слава про его бабулю по деревне шла, что она колдунья. И чудаки, вроде Ёшки, в это искренне верили. Но никто не знал правды, кроме Глеба. Колдуньей, не колдуньей, а ведающей его бабка была. Многое могла и многое знала. А еще была она Охранительницей Грани, чтоб ей не ладно было, той Грани!
Ёшка, неказистый мужичок на кривых ножках, стоял, прижавшись к стене дома спиной, и размахивал перед мордой Манюни жердью, которую взял из кучи, приготовленной для городьбы. Ругался при этом довольно сдержанно, кося глазом на двери дома. Не иначе, опасаясь, что появится сама хозяйка этой вредоносной животины и обратит его, Ёшку, ни за что ни про что в козла, как когда-то и обещала.
- Да растудыть твою в копыто! – Шипел охотник на козу: - Какого ляда ты ко мне прицепилась-то? А ну, пошла отсюда, копыть подзаборная, пока я тебе рога-то не поотшибал!!! - Увидев выходившего из дверей Глеба, обрадованно завопил: - Василич!!! Прибери животину-то!!! А то, неровен час, ведь зашибу!!!
Глеб только ухмыльнулся. Из того, что он видел, было понятно, что перевес силы не на стороне охотника. Манюня стояла, растопырив все четыре ноги, твердо упираясь копытами в землю, и, немного опустив голову, свирепо смотрела на мужика, будто прикидывая, с какого боку ей будет ловчее его приткнуть на рога. Несколько минут Глеб с улыбкой глядел на эту картину. Потом подошел к козе, взял ее за веревку и повел упирающуюся животину к сараю, при этом ласково увещевая разошедшуюся Манюню:
- Это ж свой… Чего ж ты с ним так сурово-то?
Коза в ответ возмущенно заблеяла, словно пытаясь объяснить свою принципиальную позицию по отношению к понятиям «свой-чужой». А Ёшка, воспользовавшись моментом, аккуратно положив жердь обратно в кучу, короткими шажками своих кривоватых ножек посеменил торопливо к крыльцу. Там он уселся поближе к открытым дверям, ведущим в сени, дожидаясь возвращения хозяина. Глеб, отведя Манюню к сараю и привязав ее к колышку, неторопливо вернулся обратно. Увидев сидящего на крыльце охотника, с удивлением спросил:
- Чего в дом не заходишь? У нас пироги с брусникой бабаня с утра напекла…
Ёшка вздохнул тяжело и проговорил, почему-то шепотом:
- Не, Василич… Пироги – это потом… Я ж к тебе по делу. – Потом, оглядевшись настороженно по сторонам, словно опасаясь, что его могут подслушать, и еще тише выдохнул: - Проблема у нас, Василич… Я труп в тайге нашел…