Вообще-то так называется фильм по трем страшным рассказам Натаниэля Готорна, которые экранизировал Сидней Залков. В послужном списке режиссера фигурируют «Мальчик из Сталинграда» и «Последний человек на земле» с Винсентом Прайсом. Название заимствовано не случайно, поскольку главная тема этого выпуска «Бесполезных ископаемых» - ремейки литературных произведений, осуществленные советскими кинематографистами, и к Винсенту Прайсу мы еще не раз вернемся.
Один из героев Готорна носит фамилию Хайдеггер за сотню лет до того, как под нею воплотится второй после Ницше реакционер от философии, видевший в ужасе «бытийную возможность присутствия».
Поприсутствуем и мы, прислушаемся, присмотримся, сопоставим и, возможно, насладимся…
«Самый последний день». В повести Бориса Васильева действительно описан последний служебный день участкового милиционера, последний день его безупречно прожитой жизни.
График её экранизаций был таким плотным, что одна из них могла показаться игрой воображения на основе другой. Вы словно бы побывали на спектакле, в котором задействованы другие актеры или увидели в телевизоре параллельный мир, где всё почти такое же, но не совсем.
Позавчера еще неотличимый от своего «Анискина» Михаил Жаров советовал непутевой девице носить дешевые сапожки, в каких ходит его собственная дочь, а сегодня вечером – усталый советский «коп» Михаил Ульянов, совершая обход проблемных квартир, отчитывает любителя вечеринок:
— Насчет шумов. Магнитофон у тебя больно зычный, Анатолий. На весь квартал хватает.
— Так ведь музыка. Искусство, товарищ младший лейтенант.
— Искусством, согласно постановлению горсовета, заниматься можно до двадцати трех часов. А потом — конец всякому искусству. Ясно?
— Усвоил.
— Если бы ты песни красивые играл, тогда бы и нареканий не было. А у тебя будто режут кого. Орут какие-то нетрезвые на иностранных языках. И орут громко.
Вынужден признаться, что за полвека знакомства со спектаклем, я так и не определил, какая песня сопровождает диалог лейтенанта Ковалева с меломаном Анатолием. Какой-то экспрессивный ритм-энд-блюз в духе Isley Brothers. Так и не опознал, а ведь и мой бессрочный отпуск не за горами.
Легендарную «Гибель 31-го отдела» так же экранизировали дважды, но с промежутком, равным тому, что отделяет Dial “M” for Murder Хичкока от позднейших постановок. Отечественной – с Костолевским, Филипенко и музыкой Пинк Флойд – обязательной для тех лет «экзотикой», остраняющей быт и нравы стоеросового захолустья. И британской, где блистают Энджи Дикинсон и Кристофер Пламмер.
На самом деле времени прошло вдвое меньше, просто ускорился процесс изменения действительности на экране.
И если в случае с этой классикой мои симпатии на стороне римейка англичан, то таинственный «31-й отдел», каким его расследует Ефим Копелян и другие великие ленинградцы, лишенный излишеств, скудный, как сон домоседа, волнует сильнее версии, сделанной прибалтами «под Запад».
Кстати, лейтенант Янсен стал последней большой киноролью изношенного Фассбиндера в эксцентричном «Камикадзе 1989», в самом деле опережающем время по части обезображивания детективной литературы, одним из гениев которой безусловно является автор «Стального прыжка» и «Гибели 31-го отдела» Пер Валё.
Еще один, менее известный триллер, представленный дважды – «Вашингтонское убийство» по книге плодовитого Элберта Карра.
В аудиоспектакле зубр американской дипломатии Джерри Чивер говорит голосом Анатолия Кторова, в кинофильме (при поддержке прибалтийской wrecking crew) его изображает Павел Кадочников.
— Мне бы хотелось поговорить с тобой, Джерри, когда у тебя выдастся свободная минутка— сказала Сара.
— Ради бога, в любое время. Но послушай, сперва тебе надо выпить. Сейчас мы это устроим. Шотландское виски, как обычно, правильно я говорю?
Керк фыркнул:
— Лучшая в мире память по части того, кто что пьет.
— Не смейся надо мной, мой мальчик. Когда я был послом, это считалось главным моим достоинством — наряду с миллионами Этель. А кроме того, в доме, где потребляют только «Бурбон», человек, пьющий шотландское — белая ворона.
Радиопостановку транслировали так часто, что спектакль в моем детском воображении сделался «зрелищем» в буквальном значении слова. Керк, Чивер и Сара – я был уверен, что видел их по телевизору.
Чиверы, гротескная, хлопотливая Этель и по-волландовски демократичный Джерри, напоминают чету пожилых сатанистов, которых увековечили Рут Гордон и Сидней Блэкмер в «Ребенке Розмари».
Обрати внимание Роман Полански на книгу (она великолепна) Элберта Карра, кто знает, возможно мы бы восхищались совсем другой историей в представлении актеров, показавших нам жертв и монстров из повести Айры Левина. Та же Миа Фарроу идеально подходит на роль Сары Бертон.
Однако, превосходный материал достался мастерам советского театра и кино.
Из произведений Марка Твена, Майн Рида и Джека Лондона советский ребенок узнавал больше американских имен, чем сленговых выражений. Правда, в фильме, снятом при Андропове, героиню Аллы Балтер зовут уже не Сара, а «Сэйра». На всякий случай её немного «десионизировали». В результате имя догадливой вдовы журналиста звучит как в песне Боба Дилана.
Черно-белого «Дракулу» с Белой Лугоши от «Дракулы» в цвете с Кристофером Ли отделяет четверть века, а в наше время новые варианты уже существующих сюжетов создаются подчас по горячим следам. До того, как производство ремейков стало «хронической болезнью» кинематографа, появление одной и той же истории в двух видах воспринимали равнодушно, частенько упуская много интересного.
Два фильма о судьбе андроидов в СССР – «Формула радуги» и «Его звали Роберт» были, так сказать, собраны параллельно, но в разных лабораториях.
Более известный пример – два «Соляриса». В первом – Василий Лановой, во втором – Донатас Банионис. С творчеством Тарковского, о котором мы говорить не будем, будет связана вторая часть нашей беседы.
Андрей Вейцлер и Александр Мишарин – два вундеркинда отечественной кинодраматургии. «Серую болезнь», этот маленький шедевр бытовой фантастики, был придуман ими чуть ли не в годы студенчества. Сценарий «Зеркала» дожидался воплощения с конца 60-х.
Пьесу «День-деньской» первым экранизировал виртуоз производственной темы Леонид Марягин под названием «Моё дело». Музыкальная интуиция этого режиссера колоссальна. В его "Нашей улице" вокал Владимира Макарова соседствует с инструментальной (одной из немногих) версией For The Benefit of Mister Kite.
На магнитофоне у секретарши директора завода играют две редкие (и очень хорошие) песни Валерия Ободзинского на музыку Яна Френкеля и стихи Игоря Шаферана.
Спектакль театра им. Вахтангова показали чуть позднее. В нем роль руководителя исполняет динамичный Михаил Ульянов – Синатра. В телефильме у Марягина царствует монументальный Борис Андреев – Бродерик Кроуфорд.
Пересказ «хайлайтов» дело азартное, только он заранее отвлекает внимание потенциального зрителя от того, что он заметит при самостоятельном ознакомлении сообразно с полученной от нас ориентировкой.
«Наци» — мало кто оценил этот макабр Мишарина, явно написанный по следам процесса над эсэсовцем Барбье. Мрачный, психотронный радиоспектакль (1987) заглушили другие сиюминутные сенсации гласности. А между тем, речь идет об одной из самых страшных экскурсий в душу чудовища, по инфернальному совпадению осуществленной одновременно с жутким «За стеклом» Агусти Вилларонга, чьим кумиром был Тарковский.
В центре картины небрезгливого бразильца парализованный садист с нацистским прошлым, реализующий свои гнусности, как поется в «Берлине» Лу Ридом, by proxy.
Эту гнусную личность, чем-то похожую на лемовского Сарториуса, играет Гюнтер Майснер, анти-звезда «Похорон в Берлине» и многих других картин шпионско-фашистского жанра.
Caveat lector — обе эти щекотливые работы балансируют на грани той бездны, куда человеку впечатлительному лучше не заглядывать, ибо над нею нравственные тормоза могут и отказать.
Апофеозом советского кинематографа булганинских лет являются «Тихий Дон» и «Хождения по мукам», практически одновременно осуществленные Сергеем Герасимовым и Григорием Рошалем.
Позднейший телесериал, более подробно следуя сюжету эпопеи Алексея Толстого, безусловно имеет свои достоинства, курьезы и сюрпризы. Кого-то ошеломляет (44 мин. 00 сек.) искрометный "хейтспич" Михаила Ножкина «К черту с вашей любовью!», который цитировали всем двором. Кому-то дорого что-нибудь другое.
Постоянный герой моих прозаических миниатюр "Азизян" (в миру Матвиенко Саша) долгое время время использовал вместо приветствия ножкинское "найдите себе большевичка" и т.д. Такова сила реального искусства. От мизантропии Ножкина-Рощина до сих пор вянут уши и бегут мурашки. Не так откровенен в той же сцене Николай Гриценко , однако (1 ч. 32 мин.) наверстывает упущенное, мечтая "полить керосином и сжечь всю эту сволочь".
Разумеется, зритель остался разочарован новым Лёвой Задовым и батькой Махно, но – перед нами, как в случае с «Инженером Гариным» и «Крахом», честная попытка освоить многосерийный формат 70-х. И магнум опус режиссера Ордынского обладает массой своих достоинств, разбирать которые следует подробно и отдельно.
Уникальные портреты Махно и Задова не единственное неповторимое в шедевре Рошаля.
Икона русского декаданса — Нина Чародеева возникает на экране дважды. В романе этот образ очерчен скорее карикатурно:
В павильоне, между столиками, появилась актриса Чародеева, в зеленом прозрачном платье, в большой шляпе, худая, как змея, с синей тенью под глазами. Ее, должно быть, плохо держала спина, – так она извивалась и клонилась... на концертах мяукает декадентские стихи… рот до ушей, на шее жилы. Это не женщина, это – гиена.
Сходным языком в "Дневнике наркомана" утюжит Алистер Кроули богемных завсегдатаев "Курящей собаки".
Григорий Рошаль демонстрирует глухонемого демона.
Окутанная «черным дымом фантазии», она не произносит ни слова, символизируя «ночь страшного возмездия», приближение которой «по тайным и зловещим знакам» ощущает поэт Бессонов:
– Вы видели, —— по городу расклеен плакат: хохочущий дьявол летит на автомобильной шине вниз по гигантской лестнице… Вы понимаете, что это означает?..
Её играет Джемма Фирсова – Вампайра и Марджори Камерон в одном лице. Только без дешевой «энигмы». Главная «энигма» этого феномена – его естественное происхождение.
Появление Фирсовой в любом месте ставит зрителя в положение Симеона Столпника, каким показал его Луис Бунюэль.
Её инфернальная Вивдя в карпатском каприччо «Белая птица с черной отметиной» — Жан Роллен и Кеннет Энгер могли только мечтать о такой актрисе.
Сквозь упомянутую выше Этель Чивер из «Вашингтонского убийства» тревожно подмигивает мисс Камерон — Кали в кроулианской мистерии Кеннета Энгера Inauguration of Pleasure Dome:
В своем сверкающем одеянии из золотой парчи, резко выделяющемся на синей обивке дивана, и в пламенно-рыжем парике она казалась фантастической махарани, сошедшей с древней индийской фрески, и даже дымок от сигареты, которую она держала в руке, словно бы шел от благовоний, воскуряемых божеству.
Черные отметины на «Белой птице» глушат политический пафос необычной картины, чей режиссер Ильенко помогал делать «Тени забытых предков» Сергею Параджанову, творчеством которого восхищался создатель «Сумеречной зоны» Род Сёрлинг.
В корпус иконы вмонтирован музыкальный автомат (излюбленное устройство итальянских «джалло»). Он играет куплеты Герцога из оперы «Риголетто», чей скабрезный вариант знал каждый школьник – реквием по колдунье и блуднице...
По накрашенному рту Этель прозмеилась улыбка.
— Знаешь, Сара, я думаю, ты не напишешь этой статьи,— сказала она.— Я даже уверена.