Я проснулась утром в захолустной гостинице городка N, куда меня командировало агентство, и ощутила беспокойство, не свойственное моей циничной натуре. В номере стояла гулкая тишина, и я поспешила открыть окно. Солнце лениво пробивалось сквозь кусты сирени, рисуя странные узоры на стенах. Однако ни пения птиц, ни людских голосов, ни каких-либо еще звуков слышно не было. Выпив чашку чая, я быстро оделась, вышла на улицу и замерла: повсюду, прикрывая землю, словно снег, валялись белые бумажные клочки в неимоверном количестве. Я поискала глазами дворников. Увы, на улице не было не только дворников, не было даже вездесущих котов и праздно шатающихся собак. Я шла по тротуару, аккуратно наступая на бумажки, надеясь увидеть хоть кого-то живого. Возникло ощущение, что я одна во всем мире. Беспокойно озираясь по сторонам, я впервые в жизни ощутила, как страх сковывает движения ног и рук. Дошло до того, что мне пришлось вслух громко подбадривать себя, говорить, что уже совсем скоро, этим вечером я покину странный город и вернусь к своей нормальной жизни. Я ускорила шаг и минут через десять оказалась в пустынном холле издательства газеты «СТЬ».
Вчера в бухгалтерии мне выдали приказ о командировке в этот городишко, и как же я хохотала, прочитав название издательства. На встречу меня приглашал главный редактор Гудько, чтобы я помогла ему разобраться в падении тиража. Я была нетерпима к слабостям и ошибкам других людей и решила, что Гудько – придурок. Какой идиот будет читать газету с бредовым названием? Но пока я добиралась до издательства, пришла еще к одному выводу, что для городка, где практически нет людей, и бумага тоннами лежит на земле, название газеты вполне подходящее. А если нет людей, нет и читателей. Вроде как все ясно. Но не ясно ничего.
Надо ли говорить, что и в издательстве я не встретила никого и уже собиралась уходить, как увидела идущего навстречу невнятного вида человека. Одет он был неряшливо, ботинки его давно просили починки, а очки поддерживались одной дужкой. Выяснилось, что он и есть главный редактор Гудько.
Гудько молча провел меня в свой кабинет, жестом предложил сесть на стул, а сам сел чуть поодаль на коробку. В кабинете царил жуткий бардак. Пол был завален старыми журналами, газетами, на столе лежали несколько раскрытых томов энциклопедических словарей. Корешки книг торчали из мусорных корзин, на подоконнике стояли пустые бутылки, с рамы открытой форточки болталась почерневшая марля. Мне захотелось выйти вон и немедленно, но, взяв себя в руки, я начала с официальной части встречи и приступила к стандартному опросу: какой тираж газеты сейчас, какой был год назад, какая целевая аудитория.
– Я вас вызвал не за этим! – вдруг отрывисто произнес Гудько, больно схватил меня за руку и стал торопливо говорить, словно чего-то опасался. – Я ищу! Понимаете, ищу! И не нахожу! Не понимаю почему, но я не могу понять! Я должен вам рассказать. Не знаю, поймете ли вы. Впрочем, это не важно. Слушайте.
Я кивнула, но Гудько уже не смотрел на меня. Он глядел в стену невидящим взглядом, будто видел что-то или кого-то. Фразы его были рваными, какими-то рубленными. Было видно, что говорить ему тяжело. Он словно выуживал слова из глубин своего сознания, чтобы получился цельный рассказ.
Год назад в городок приехала молодая женщина с белой кожей и большими голубыми глазами. Городок был небольшой, все друг друга знали и были удивлены внезапному приезду женщины. Откуда, к кому, а, главное, зачем приехала незнакомка? Она ни с кем не общалась, людей сторонилась, ночевала в заброшенном доме у реки. Жители с ней пытались познакомиться, звали в гости, старались разговорить, но женщина ничего не отвечала, продолжала молчать. О женщине стали говорить дурное. Говорили, что она ведьма, ест мышей, а по ночам роет яму бог знает для чего. А одна девочка вроде даже видела, что у нее вместо зубов клыки. Ужасные сплетни разрастались с каждым днем. Однажды к ее дому прибежала разъярённая Мария, муж которой загулял. Мария кидала камни в окна, обвиняла женщину в распутстве, говорила, что ее муж по ночам ходит к ней. Вскоре выяснилось, что муж изменял своей жене с ее подругой, но все вокруг были уверенны, что именно эта приезжая виновата в изменах мужа Марии. Дальше – больше. Женщину стали обвинять во всех бедах и дошло до того, что даже трескучие морозы, дескать, ее рук дело. А тут вышла одна история: в одной семье пропал мальчик. Утром вышел на прогулку и вот уж полночь, а он еще не вернулся. Жители окружили дом женщины, требовали вернуть ребенка. Потом кто-то бросил спичку в окно, старые половицы вспыхнули и дом загорелся. Женщина пыталась выбраться, звала на помощь, но разгневанные люди ей этого не позволили. Женщина погибла. На следующий день объявился потерянный сын. Он заигрался с друзьями и остался у одного из ребят ночевать. И с этого дня начались странности.
Люди стали забывать некоторые слова. Сначала никто не мог понять, что они забыли. Было смутное ощущение, что они забыли что-то важное. Потом стали забывать и самые простые слова. Жители перестали общаться между собой, что-либо создавать, трудиться, создавать семьи, рожать детей, и вскоре они стали умирать незаметно и тихо.
На месте сгоревшего дома за одну ночь выросло необычное дерево. Вместо зеленых листьев на ветках появились маленькие белые бумажные листочки. С тех пор каждую ночь эти листочки срывает ветер и разносит по всему городу, а утром на ветках вырастают новые. Бумажные листья заполонили весь городок. Самое странное другое: на листочках написаны слова, однако никто из жителей не понимает теперь их значения. Издательство тоже раньше по-другому называлась, но никто уже не помнит как. Так и оставили три буквы из всего слова.
Потрясенная услышанным рассказом, я молча встала и вышла на улицу. Подняв трясущимися руками два первых попавшихся листочка, я прочитала слова. Первое слово было «человечность», второе – «сострадание». Я вздрогнула, когда Гудько встал за моей спиной.
– Вы знаете, что здесь написано? – нервно спросил Гудько и кивнул на листочки, лежавшие у меня на ладонях.
– Да.
– А я уже нет.
– Мне страшно, – прошептала я.
– Мне тоже. Мы что-то потеряли. И я не могу вспомнить что. И до сих пор не пойму, кем была та женщина?
Обернувшись, я встретилась с опустошённым взглядом главного редактора.
– Она была обыкновенной женщиной, просто слабой и не такой как все.
Я заплакала. Я оплакивала людей, наказавших сами себя, и погибшую женщину. В первый раз в жизни мне захотелось стать лучше и чище, и я была счастлива, что все еще могу прочесть на кружащихся вокруг меня листьях драгоценные слова «любовь», «доброта», «вера»…