Нормальные люди разводят кефир минералкой — и пьют себе для «кишечной гармонии». Я развожу кефир ромом. «Кефир-ром» — звучит как фамилия эстонского бармена. На самом деле это просто мой способ держать баланс сахара и цинизма: кальций для костей, алкоголь для шуток. Два глотка — и во рту рождается анекдот с душком.
Первое, что я говорю новому знакомому:
— Не пугайся, если вдруг начну шутить про то, что у тебя нос похож на беременную утку. Это комплимент. Я уток люблю.
Половина смеётся, вторая половина достаёт телефон, притворяясь, будто именно сейчас срочно надо написать маме: «Мам, я в порядке, просто рядом женщина с уткой». Во второй половине обычно и остаются мои потенциальные мужчины, друзья, партнёры и прочая человеческая масса, на которую у меня аллергия.
Мне тридцать, и у меня хроническая непереносимость нормы. У нормы привкус тёплой селёдки: вроде морская, но пахнет кладбищем.
Игорь был программистом. Вернее, Игорь есть программист, просто в моём повествовании он уже вошёл в категорию «прошлое с ошибкой компиляции». Игорь посчитал, что здорово показать меня родителям через две недели знакомства. Я посчитала, что здорово принести на ужин торт в виде микроскопа с фразой «Исследуйте ДНК своего сына – вдруг во мне уже его отпечатки».
За столом мама Игоря «упала в командировку нервного тика», отец задавал вопросы о моей работе редактора, а я отвечала:
— Редактировать текст — всё равно что проводить ампутацию, только без анестезии, но глаза пациента открыты.
Мама попросила передать ей соль и перчатки. Игорь у десерта шепнул:
— Давай попробуем без чёрного юмора? Родители нервничают.
— Конечно, — по-добровольному ядовито улыбнулась я и добавила: — Я тоже нервничаю, потому что не уверена, выдержит ли ваша старая кровать мой вес и энергичность вашего сына.
Кроватей мы так и не проверили. На утро Игорь написал: «Прости, ты крутая, но это слишком». Я ответила: «Ты тоже ничего, но будет только хуже». Отправила гифку с собакой, лижущей розетку. Больше мы не виделись.
Моя мама в семейном WhatsApp пишет: «Будь помягче. Людям страшно». Брат кидает стикер «Clown Detected». Я кидаю обратно фото томографа: «Обследование показало — чувство меры не обнаружено, удалить?».
Они ставят смайлики, но я знаю: воспринимают серьёзно. Когда папа сказал, что скоро юбилей компании и он хочет пригласить начальника, мама прислала мне отдельное сообщение: «Пожалуйста, без шуток про корпоративные оргии».
Я промолчала. Потом всё-таки пришла. Начальник оказался лысеющим мужчиной, повторяющим слово «синергия» так часто, будто оно заменяет кислород. Я спросила, может ли синергия рассматриваться как венерическое заболевание, если ею заражен весь офис?
Начальник рассмеялся на два тона выше естественного, а папа сжал стакан до трещины. После банкета мама сказала:
— Я тебя люблю, но иногда мне — физически — больно.
Мне тоже больно, но я терплю. И лучше, чтобы шутка резала бумагу, чем внутри бурлела мина.
Десять лет я редактор в издательстве «Лепта». Читаю рукописи психологических тренеров. Боль, страх, травмы — всё вырезать, оставить «твои мысли формируют реальность». Иногда думаю: если мои мысли формируют реальность, то почему моя реальность — это чужие мысли, которые я режу до однородного пюре?
Однажды автор прислал текст о «силе положительных утверждений». Я вернула рукопись с заметками: «Добавьте пункт: “Если вы позитивны, война отменяется”». Автор пожаловался главреду: «Редактор цинична, разрушает энергию». Главред ответил: «У неё клинический сарказм, смиритесь». Рукопись приняли, поговорка «лишь бы издали» сработала.
Коллеги боятся давать мне макеты на читку: я подписываю комментарий «съел бы этого мотивационного зайца со смолой». Но на совещания зовут: «Галь, пошути, чтобы продакшн ожил». Я шучу, и они оживают. А потом — снова боятся.
Психолог (уже третий) говорит:
— Ваш юмор — это доспех. Под ним — страх, что, если снять шутку, вас сочтут неполноценной.
Я киваю, бросаю:
— Меня сочтут неполноценной в любом случае, так пусть хотя бы за это заплатят.
Он пытается улыбнуться профессионально, но щёки дрогнули. Очередная победа — или поражение?
Детство: в третьем классе я пошутила, что наш директор — «скелет в костюме, который забыл умереть». Меня поставили в угол, мама вызывалась «поговорить». Я сказала: «Кости — тоже люди». После этого класс разделился: половина смеялась, половина писала на меня жалобы.
С тех пор эта пропорция не меняется.
Лёша. Знакомство в Тетрис-баре, всё мило. Через месяц он говорит: «Давай съедемся». Я прихожу к нему с тестом на беременность. Протягиваю, говорю: «Две полоски».
Лёша в ступоре, руки тянутся к коленям: «Мы же…»
— Шутка, — улыбаюсь. — Это маркер, я закрасила. Но теперь знаем: в стрессе ты молчишь и бледнеешь. Подойдёт.
Он смеётся натянуто. Вечером пишет: «Слишком жёстко. Боюсь, что ты однажды не пошутишь».
Следующим утром я просыпаюсь одна. На холодильнике стикер: «Извини, я не вывоз».
Ну и поезд ღ вам навстречу.
Состояние после «не вывозов» одинаковое: смешно и пусто. Как пузырь пластиковый: блестит, но дырка.
Я иду к брату, он даёт чай и задаёт тот же вопрос:
— Зачем ты так?
Отвечаю:
— Шутка — это феникс. Я сжигаю ситуацию, и с пепла вылетает новый смысл.
Брат:
— Кроме тебя этот смысл не видит никто.
— Такова плата за богемность, — подмигиваю, хотя внутри замирает тяжёлая мышь: вдруг он прав?
Я завожу анкету на «Сближении» (аналог Tinder, но с тестом Эйзенка). Решаю месяц не шутить. Пишу сухо: «Редактор, люблю кино, ищу серьёзные отношения».
Матч с Григорием, инженер-строитель. Первое свидание — кафе без алкоголя. Он рассказывает о свайных фундаментах. Мне хочется пошутить про свайный фундамент брака. Держусь. Он смотрит на меня с интересом: «Вы такая спокойная».
Следующая встреча. Григорий рассказывает, как спас котёнка. Я почти произношу: «И сразу сварил?» — но кусаю язык. Он счастлив. Предлагает сходить в гости к его тёте.
На третий раз мы едем в машине. Он говорит:
— Знаешь, я чувствую, ты слишком… идеально корректная. Будто прячешь настоящую себя.
Я чувствую, как язвительные слова бьются о дёсны: «Ты просишь порвать фасад? Лови!»
Не выдерживаю:
— Хочешь честно? Когда ты говоришь «инженер-строитель», я слышу «мужик, который по ночам подсчитывает, сколько килоньютонов выдержит моя диафрагма».
Тишина.
— Я… не уверен, что это шутка, — выдохнул он.
— Я тоже, — честно признаюсь.
Больше он не пишет. Я закрываю анкету. Эксперимент «не шутить» провален, артиллерия вернулась, расчехлила стволы.
Иногда я пытаюсь сформулировать, зачем мне этот клоунский огнемёт. Ответ всегда один: если не я, кто?
Кто назовёт вещи гнилыми при сырости? Кто ткнёт носом парня, что его опасения не мешали менять штаны? Кто скажет маме, что юбилей можно пережить и без показа «Дом-2»?
Но за каждым такой «кто» стоит одиночество, как штраф за дистанцию. И вот я сижу ночью, пью кефир-ром и придумываю миниатюру про то, как психологи собирают группу поддержки для людей, которых поддержать невозможно.
Думаю, если бы я могла плакать, сейчас бы распласталась на столе от боли. Но вместо этого пишу себе заметку: «Слёзы — это вода, а воде место в умывальнике». И смеюсь до икоты.
Неделю назад коллеги устроили «круг благодарности». Каждый должен вслух сказать другому, за что ценит. Моя очередь. Я смотрю на Агату-SMMщицу: она ждёт тепла.
В голове так: Скажи, что ценишь её дизайны, дружелюбие, энергию. Но я вслух:
— Я ценю тебя за то, что из всех феминисток, что я знаю, ты единственная, кто не боится признать, что мужчинам тоже тяжело, когда их грабят алиментами.
Тишина.
Агата моргает:
— Это был сарказм?
Я:
— Сарказм — это когда слова с обратным смыслом. А я просто ценю твоё лицемерие, оно тщательно сфотошоплено.
Через час HR вызывает меня: жалоба на травлю. Я объясняю: «шутка для разрядки». Она:
— Разрядили корпоративный кабель, теперь искрит.
Меня не уволили, но отправили «перегореть» на удалёнку. Я шлю в общий чат цитату Марка Твена: «Человечество делится на тех, кто смешит, и тех, кто обижается». Никто не ставит лайк.
Сижу дома. Пустота звучит, как холодильник. Я проверяю свою ленту: новости про кризис, про войну, про то, что у людей аллергия на евкалипт. Мне хочется крикнуть: «Ребята, мы живём в фарше! Как здесь можно не шутить?»
Но я не кричу. Я пишу этот текст вместо терапии, потому что дешевле. Несу его в интернет, как собака несёт дохлого голубя хозяину: смотри, что нашла.
Люди, скорее всего, разбегутся — запах гнильцы. Но кто-то поймёт: это мой дар. Я лаю, чтобы не выть.
Я не меняюсь, не собираюсь. Можно пить кефир без рома: в мире итак всем хватит сладкого. Я хочу горького, потому что только горечь держит глаза открытыми.
И когда совсем труба, я шепчу:
«Я не одна. У меня есть глисты».
Смеюсь первая, смеюсь последняя. Потому что, если не смеяться, останется только грызть стену, а я не хочу портить интерьер. Смех — мой способ оставить белые обои чистыми, хоть и раздаётся эхо пустых комнат.
Конец.