Рассказ
Написать этот рассказ меня побудило движение «Бессмертный полк». Я тогда подумал: а с чьим портретом из моих близких родственников я бы пошел на демонстрацию. Оказалось, в то время все наши мужчины были либо непризывного возраста, либо «отдыхали» в лагерях. И все-таки…
Моего деда со стороны отца репрессировали в 1938 году, а деда со стороны мамы арестовали вместе со старшим сыном, маминым братом, в тридцать девятом. Как я теперь понимаю – была война на носу, срочно нужно было строить оборонные предприятия. Рабочей силы не хватало – вот и шли по райкомам заявки на потенциальных зеков, а оттуда рассылались разнарядки по колхозам (обычная практика еще со времен строительства египетских пирамид!). Вот так мои деды и дядя, Анвар-абый, стали «врагами народа». Вся вина их, правда, заключалась в том, что они были физически крепкими мужиками.
В 1938 году в Уфе начали строить авиамоторное предприятие, сюда и попали мои родственники из глухой деревушки Ишеево Ишимбайского района. Оба деда здесь и скончались, могил их нет, так же как нет и могил других таких же строителей нынешнего УМПО. Моего дядю ждала та же участь – он уже был «доходягой» и просто умирал, лежа в бараке. Но тут подоспела война, а дяде как раз исполнилось семнадцать, его и отправили на фронт в артиллерию – все равно же, где помирать. На войне Анвар-абый поправился, прошел её всю от Москвы до Берлина, был дважды серьезно ранен (легких ранений он не считал) и вернулся домой с орденом Красной Звезды и четырьмя медалями.
О войне и лагере Анвар-абый никогда не рассказывал. Не раз я пытался его разговорить о войне, но он либо угрюмо молчал, если был трезвый, либо, придя в хорошее настроение, начинал пытать меня про «атомный бом», облизав ложку и положив её на стол:
– Вот ты учёный. Я тебе даю атом бом 20 килотун – шту будет?
– Чего будет? Либо Хиросима, либо пиво холодное!
– Э..э..э, глупый ты.
Убедившись, что я вовсе не учёный, довольный Анвар-абый опять продолжал наяривать ложкой – «ош ашарга» (кушать суп - тат.) и «арака ищеп» (запивая водочкой - тат.)
Лишь однажды состоялся примерно следующий диалог:
– Анвар-абый, ну расскажи, как там было на войне?
Вначале шли непонятные ругательства на русско-татарском, потом он выдал:
– День копай, два день таскай.
– А чего таскай-то?
– Все таскай, лошадь не давай.
– А в атаку ты ходил?
– Атак тоже таскай.
– А в атаку-то чего таскай?
– Все таскай – винтовка таскай, гранат таскай, пулемет таскай.
– Ура-то кричали?
– Ура кричи, быстро таскай.
– А смерти ты боялся?
Опять шли долгие и непонятные ругательства и, наконец:
– Мине смерть не люби.
После этих слов Анвар-абый насупился и дальше пил молча.
Второй раз Анвар-абый рассказал о войне при следующих обстоятельствах. Начиная с 1965 года, на круглые даты ветеранам Великой Отечественной войны стали вручать памятные юбилейные медали. Эти мероприятия проводились в торжественной обстановке: на сцене военком вручал награды, в зале хлопали в ладошки школьники, студенты и учащиеся ПТУ, потом был концерт, а затем накрывался праздничной стол, за которым «фронтовые 100 грамм» лились рекою.
Как-то во время вручения награды ветеранов попросили выступить с небольшим, не более десяти минут, рассказом о войне. Анвар-абый был уже в приподнятом настроении, а потому особенно красноречив. Получив памятную медаль и подойдя к микрофону, он закатил следующий монолог:
– Берлин ходил. – Помолчал и многозначительно добавил, ввинтив палец вверх – Пешкум!
Затем, чувствуя, что все ждут от него продолжения, увеличил свой рассказ вдвое:
– Домой – паравуз блян! – и ушел со сцены под бурные аплодисменты. («Паравуз блян» по-татарски – «поездом».)
На рубеже 80-х годов началась очередная компания по реабилитации пострадавших от сталинских репрессий. Райса-апа, моя младшая тетушка, живущая в Стерлитамаке, дай бог ей доброго здравия, сумела добиться реабилитации моего деда по материнской линии, а затем почти насильно отправила в Уфу своего старшего брата.
Анвар-абый явился к нам с мамой при полном параде, в новом костюме, увешанном медалями и с орденом. Утром он поехал в комиссию по реабилитации, а вечером вернулся в очень хорошем настроении. Так продолжалось несколько дней. Оказалось, что он ездил только до ближайшего гастронома, дожидался 11-ти часов (время начала продажи спиртного в застойные годы) и далее «по прейскуранту».
Позвонила Райса-апа, попросила меня отвести дядю в комиссию, что я и сделал не без труда – Анвар-абый все норовил свернуть в первый попавшийся гастроном. А был он тогда еще весьма крепок, и удержать его было не так-то легко даже мне, имевшему спортивные разряды по классической борьбе и самбо.
В комиссии встретили вежливо, записали все данные и попросили заглянуть недельки через две. Через две недели я один поехал в комиссию, у дяди уже окончился отпуск. И тут мне вручают акт о посмертной реабилитации Нигматуллина Анвара Заки-улы, скончавшегося в октябре 1941-го. Я слегка опешил: «Как такое возможно? – говорю. ‑ Ведь мы с ним были здесь две недели назад, и вы сами его видели живым и здоровым!». Чиновник показал лагерный журнал учета, где в строке с данными Анвар-абыя стояла пометка «выбыл такого-то», и справка от врача о том, что он скончался от дизентерии. Затем чиновник пояснил, как такое вообще могло случиться: просто военкому нужно было выполнять план по призыву в ряды Советской армии, вот он и договорился с лагерным начальством. А те, в свою очередь, оформляли «доходяг» как умерших и отправляли «покойников» в военкомат. В военкомате им вручали военный билет и определяли на фронт.
Мне кажется, я понял, почему смерть «не люби» Анвар-абыя. Быть может, она просто не замечала «покойника» и потому проходила мимо…
Автор: Фарит Ишмуратов
Издание «Истоки» приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!