С раннего средневековья и вплоть до XX века литературное творчество на Северном Кавказе — в регионе, включающем Дагестан, а также Чечню, Ингушетию и Черкесию — велось преимущественно на арабской графике. То же самое происходило и во всём мусульманском мире — от Испании до Балкан и Африки, где литература на местных языках, записанная арабским письмом, была известна как аджами.
В прозе большинство коротких аналитических сочинений относилось к жанру рисаля — арабскому термину, который в зависимости от контекста можно перевести как «трактат», «эссе» или «послание». Нарративная литература, как правило, относилась к историографии (тарих) в том или ином виде. Написание рисаль расцвело в постклассической и ранненовоевропейской литературе исламского мира.
Особо интересным произведением арабской прозы с Кавказа является недавно обнаруженный трактат XVII века «Послание о джиннах» (Рисаля аль-джинн), написанный Мухаммадом ибн Умаром аль-Дагестани из села Ирир в Дагестане.
Название указывает на тему: «джинн» — это слово, вошедшее в английский как «джинн» или «гений», обозначает особый вид существ, которым приписываются магические способности и которые могут быть как злыми, так и добрыми. Один из четырех известных в мире экземпляров этого неизданного трактата хранится в фонде Саидова Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук.
Рукопись была переписана в XX веке дагестанским учёным Али аль-Гумуки (в российских источниках — Али Каяев). Его копия была частью библиотеки, которую он хранил в секрете во времена Советского Союза и которая стала известна лишь после его распада. В другой сохранившейся рукописи трактат носит более длинное название: «Это повествование о поразительном происшествии, случившемся однажды с джиннами в дагестанском селе Ирир в 1076 году хиджры (1665 год по христианскому летоисчислению)».
Факт переписывания и сохранения этих рукописей в XX веке свидетельствует о том, что литература на арабском письме продолжала изучаться и читаться в советский период, несмотря на официальную атеистическую идеологию СССР.
Трактат примечателен во многих отношениях, включая запоминающееся соединение богословского диспута, трагической истории неразделённой любви и исторической хроники странного события в селе Ирир, которое автор записывает как достоверный факт.
Трактат повествует о богословском споре между известным дагестанским учёным Талхатом Кади, группой джиннов, которых он называет христианами, и их царем. «Послание о джиннах» отражает высоко синкретическую культурную среду, в которой жили дагестанцы задолго после обращения региона в ислам.
Разбор текста
Талхат не мог ни слышать, ни видеть джиннов из-за стены, разделяющей мир людей и джиннов.
Первая часть трактата разворачивается в форме диалога между учёным (в середине диалога он идентифицируется как историческая личность Талхат) и джиннами. Эта часть, как и заключительная, оформлена как пьеса, хотя написана в традиции, незнакомой с европейской драмой.
После завершения первой части богословского диспута рассказ переходит к основной проблеме, приведшей героев к контакту: дочь царя джиннов влюбилась в дагестанского мусульманского юношу и хочет выйти за него замуж.
Джинны мучают бедного юношу, пытаясь принудить его к браку. Но он — единственный сын своих родителей и не хочет покидать их. Конфликт разрешается только тогда, когда сам царь джиннов появляется и вступает в продолжительные переговоры с Талхатом у деревенской мечети.
Затем рассказ вновь возвращается к форме богословского диалога. Талхат задаёт джиннам острые вопросы: «Почему вы причиняете нам вред, если мы вам ничего плохого не сделали?» и «Кто ваш пророк?» Он также интересуется их повседневными религиозными обрядами: «В какие дни вы поститесь?»
В результате получается живой текст, проливающий свет на мировоззрение дагестанских мусульман той эпохи. В любопытном метафизическом отступлении сообщается, что Талхат «не мог ни слышать, ни видеть джиннов из-за стены, разделяющей мир людей и джиннов».
Разговор Талхата с джиннами ведётся через посредника между людьми и духами, который тоже является учёным. Диалог отражает мировоззрение, которое, отвергая одни богословские концепции и предпочитая другие, тем не менее признаёт в религиозной практике джиннов — которых описывают одновременно как христиан и сабеев — общий язык поклонения Богу.
В раннемодерновом Дагестане, как и сейчас, сабеи принадлежали к древней доисламской религии и происходили из Месопотамии. Джинн не мог быть одновременно христианином и сабеем, поскольку эти религии взаимоисключающие.
Мировоззрение, отражённое в диалоге Талхата с джиннами, резко отличается от стереотипного представления об исламе как религии, враждебной ко всему чуждому. Напротив, здесь мы видим синкретическое восприятие религии: религиозные практики, даже противоречащие друг другу, гармонично сосуществуют с повседневной жизнью и лежат в основе открытого интеллектуального поиска.
Религиозное разнообразие в Дагестане
Текст демонстрирует высокий уровень терпимости к немусульманским народам, проживавшим в христианских регионах, соседствующих с Дагестаном.
Дополнительный интерес вызывает изображение религии джиннов. Джинны называют своего Бога Аллахом. Они постятся и молятся, как мусульмане, хотя и в другие дни. Сюжет подчеркивает, что конфликт между джиннами и дагестанцами не имеет религиозной подоплёки: джинны нападают на юношу не из-за догматических разногласий, а потому что дочь их царя хочет выйти за него замуж.
При этом детали религии джиннов занимают центральное место в повествовании и представляют этнографический интерес. В ходе диалога Талхат обвиняет джиннов не только в том, что они «происходят из проклятого христианского общества», но и в принадлежности к ветви, «именуемой сабеями».
Хотя эти утверждения могут позабавить тех, кто знаком с религиозной классификацией, назвать сабеев христианами совершенно неверно. Но путаница в тексте скорее поучительна, чем досадна. Она отражает культурную связь Дагестана с христианскими культурами Грузии, а также с доисламской Чечнёй и Ингушетией.
Смешение Талхатом христианства и сабеизма технически ошибочно. Однако шафиитская школа исламского права, которой придерживались в Дагестане, считала, что эти две религии имеют сходства. Кроме того, востоковед В. В. Бартольд утверждал, что сабеи изначально были очень разнородной группой, представлявшей более одной теологической традиции. Эти обстоятельства делают ассоциацию христианства и сабеизма в трактате XVI века более правдоподобной.
От мифа к истории
Наконец, заслуживает внимания способ, которым «Послание о джиннах» помещает чудесное событие в строго очерченные исторические рамки. Текст точно датирован: как по времени описываемых событий (4 февраля 1665–1666 года, месяц Рамадан), так и по дате написания (1667–1668 гг.).
Автор уточняет, что всё, что он записал, ему передал непосредственно посредник, включая слова учителя джиннов и их царя. Стремление автора подчеркнуть историческую достоверность придаёт реальность даже самым загадочным событиям, изложенным в трактате.
В итоге «Послание о джиннах» — произведение, до сих пор не изданное и сохранившееся лишь в рукописной форме — является шедевром ранней новоевропейской дагестанской литературной и религиозной культуры. Текст демонстрирует высокий уровень терпимости к — и любопытства по отношению к — немусульманским народам, жившим в христианских регионах на границах Дагестана, таких как Грузия и Тушетия (упомянутая в тексте как место изгнания дочери царя джиннов), где проживает народ бацби, говорящий на языке, близком к чеченскому и ингушскому.
Этот манускрипт — лишь один из тысяч забытых, подавленных или неизвестных арабоязычных рукописей, составляющих мощное литературное наследие исламского Кавказа.