- На юге прохода нет, - говорила Лабискви. – Старики знают. Идти нужно на запад. Только на запад.
Молодые охотники их больше не преследовали, но голод неотступно следовал за ними.
Снова похолодало, пошёл снег, не обычный, а состоящий из ледяных кристалликов размером с песчинку. Он валил весь день и всю ночь, и так продолжалось трое суток. До тех пор, пока под лучами весеннего солнца этот снег не превращался в наст, продвигаться далее было невозможно, поэтому они лежали под меховыми одеялами, отдыхали и ели ещё меньше, поскольку не двигались. Потребляемые ими порции были настолько малы, что голодные боли, терзавшие их желудки, не прекращались, но ещё сильнее голод терзал их рассудок. Однажды Лабискви, забывшись, обезумев от вкуса крохотной порции, рыдая, что-то бормоча, издавая резкие животные крики радости, накинулась на завтрашнюю порцию и засунула её всю целиком в рот.
И тогда Смоук сподобился увидеть нечто удивительное. Почувствовав вкус пищи, девушка пришла в себя. Она выплюнула еду и в ярости ударила себя крепко сжатым кулаком по преступному рту.
В последующие дни Смоуку довелось увидеть много удивительного. После длительного снегопада поднялся ураганный ветер, гнавший колючую ледяную пыль подобно тому, как песчаная буря гонит песок. Это перемещение ледяной пыли длилось ночь напролёт, а когда рассвело, в ясном свете ветреного дня Смоук огляделся вокруг. Глаза его заливали слёзы, сознание было затуманенным, и увиденное показалось ему сновидением. Со всех сторон возвышались вершины огромных гор и гор пониже, одни были похожи на одиноких постовых, другие стояли группами, словно собравшиеся на совет титаны. И на вершине каждого пика развевались, волнообразно колыхались, сверкали и переливались на фоне яркого голубого неба гигантские, длиной в несколько миль, снежные стяги, молочно-белые и туманные, то пронизанные светом, то непрозрачные, а то и отливавшие серебром под светом солнечных лучей.
- Глаза мои сподобились увидеть Господа во славе грядущего, - промолвил нараспев Смоук, глядя на гонимую ветром снежную пыль, образующую реявшие в небе и излучающие шелковистый свет шарфы.
Не в силах оторвать взгляда от этого зрелища, он продолжал смотреть, а знаменосные пики не исчезали, и, пока из-под меховых одеял не выбралась Лабискви, Смоук продолжал думать, что ему снится сон.
- Лабискви, я вижу сон, - сказал Смоук. – Послушай, я вижу тебя в моём сне, а что снится тебе в этом моём сне?
- Это не сон, - ответила девушка. - Об этом мне рассказывали старики. Теперь подуют тёплые ветры, мы выживем и найдём путь на запад.
Смоук застрелил дрозда-рябинника, и они поделили его. Однажды в долине, где на стоявших в снегу ивах набухали почки, он застрелил кролика. В другой раз ему удалось добыть тощую белую ласку. Никакой другой дичи им не встретилось. Только однажды в полумиле над ними пролетела стая диких уток.
- В нижних долинах уже наступило лето, - сказала Лабискви. – Скоро оно придёт и сюда.
Лицо Лабискви исхудало, но её большие сияющие глаза, стали ещё больше и горели ещё ярче, а когда она смотрела на него, то буквально преображалась, сияя какой-то неземной, дикой красотой..
Дни стали длиннее, и снег начал проседать. Наст каждый день таял, а каждую ночь замерзал снова, и им приходилось отправляться в путь рано утром и поздним вечером, а в середине дня, когда подтаявший наст не выдерживал их веса, они отдыхали. Когда Смоука поражала снежная слепота, Лабискви привязывала ремень к своему поясу, и он шёл, держась за этот ремень. Когда же слепла девушка, то уже она следовала за ним, держась за ремень, привязанный к его поясу. Умирая от голода, находясь в состоянии полузабытья, они с трудом продвигались по пробуждающейся земле, лишенной какой-либо жизни, кроме той, что ещё теплилась в них.
Несмотря на крайнюю усталость, Смоук начал бояться засыпать, настолько страшными и горькими были видения того безумного сумеречного мира. Во сне ему всегда грезилась пища, она была совсем рядом, у самых губ, но злобный творец его снов всякий раз вырывал её у него буквально изо рта. Во сне Смоук давал обеды своим друзьям по Сан-Франциско. Подгоняемый желанием начать трапезу, ревниво наблюдая за приготовлениями, он отдавал распоряжения, украшал стол гроздьями винограда с багряными осенними листьями. Гости были неторопливы, и пока он приветствовал их, а они демонстрировали своё блестящее остроумие, он страстно желал одного – поскорее сесть за стол. Никем не замеченный, он украдкой пробирался к столу, хватал горсть спелых чёрных маслин, оборачивался и перед ним оказывался очередной гость. Остальные окружали его, продолжался смех и обмен остроумием, и всё это время в его ладони были зажаты безумно вожделенные им спелые маслины.
Он давал множество таких обедов, так ни разу ничего и не отведав. Он посещал пиршества, достойные Гаргантюа, где многочисленные гости поедали бесчисленное множество зажаренных целиком быков, извлекая их из раскалённых угольных жаровен и отрезая острыми ножами огромные куски мяса от дымящихся туш. Он стоял, разинув рот, под длинными рядами висевших над ним индеек. Ими торговали продавцы в белых фартуках, и все покупали их, все, кроме него, а он продолжал стоять там с открытым ртом, будучи не в силах сдвинуть с места налитое свинцовой тяжестью тело. Он видел себя мальчиком, сидящим с ложкой в руке, занесённой над большой миской хлеба с молоком. Он долго и мучительно гонялся по высокогорным пастбищам за молодыми пугливыми коровами, тщетно пытаясь раздобыть молока; сражался в зловонных подземельях с крысами за крошки и объедки. Мысль о любой пище сводила его с ума, и он бродил по обширным конюшням, где в стойлах, растянувшихся на целую милю, стояли сытые лошади, и он искал и не мог найти тех мест, где хранился их корм.
Лишь один раз его сон завершился удачно. Голодающий, потерпевший кораблекрушение или оказавшийся на необитаемом острове, Смок боролся с тихоокеанским приливом за наскальные ракушки. Собрав моллюсков, он принёс их на берег, туда, где скопились сухие залежи всего, что выбрасывает морской прибой. Он развёл костёр и положил в него свою драгоценную добычу, увидел, как из ракушек пошел пар, их створки раскрылись, и показалась нежно-розовая мякоть. Отлично приготовленные, вкусные - он был в этом уверен – доступные, они не исчезнут, никто не отнимет их у него. Наконец-то, грезится ему, его сон сбудется. На сей раз ему удастся поесть. Но даже будучи уверен в своем везении, он продолжал сомневаться, крепился, чтобы достойно встретить неизбежный поворот сновидения, но розовая мякоть всё же оказалась у него во рту Его зубы вонзились в неё. Он ел! Чудо произошло! Шок пробудил его, и Смоук открыл глаза. Было темно, он лежал на спине и издавал какое-то бормотание и радостное свинячье повизгивание и хрюканье. Его челюсти двигались, зубы размалывали мясо. Смоук лежал неподвижно, и вскоре его губ коснулись тоненькие пальчики с зажатым в них крохотным кусочком мяса. И из-за того, что он не стал больше есть, а отнюдь не потому, что он рассердился, Лабискви расплакалась в его объятиях, и продолжала плакать, пока не уснула. А Смоук лежал лишённый сна, пораженный силой её любви и величием женской души.
И вот пришло время, когда пища у них закончилась. Высокие скалы остались позади, перевалы стали не такими трудными, и многообещающе открылся путь на запад. Но их жизненные силы истощились, и, поскольку у них не было еды, вскоре случилось так, что они легли спать вечером, а утром не встали. Смоук с трудом поднялся, но упал, и, передвигаясь на четвереньках, пытался разжечь костёр. Лабискви же, как ни старалась подняться, всякий раз в полном изнеможении снова падала. Смоук свалился на землю рядом с ней. Он усмехнулся своим автоматическим усилиям разжечь ненужный костёр. Готовить им было нечего. А день выдался тёплый. В ельнике гулял лёгкий ветерок, и отовсюду из-под тающего снега слышалось журчание невидимых ручейков.
Лабискви лежала в оцепенении, её дыхание было настолько слабым, что Смоуку часто казалось, будто она умерла. После полудня его подняло характерное цоканье белки. С трудом волоча тяжелое ружьё, Смок тащился по насту, превратившемуся в снежную кашу. Он то полз на четвереньках, то вставал и падал с лицом, обращённым к белке, выражавшей свое неудовольствие цоканьем. Белка бежала медленно, словно дразня его надеждой на успех. У него не было сил, чтобы быстро вскинуть ружьё и выстрелить, а она ни минуты не оставалась на одном месте. Временами Смоук растягивался в снежной жиже и кричал от бессилия. Иногда фитилёк его жизни начинал мерцать, и он погружался во мрак. Смоук не знал, сколько он пролежал, когда в последний раз потерял сознание, но, очнувшись, почувствовал, что дрожит от холода и что его промокшая одежда примерзает к вновь образующемуся насту. Белка исчезла, и он с трудом вернулся туда, где осталась Лабискви. Он настолько ослаб, что провалился в мертвецкий сон без сновидений и каких-либо признаков жизни.
Встало солнце, белка снова цокала, прыгая по веткам, Лабискви разбудила его, прикоснувшись рукой к его щеке.
- Положи руку мне на сердце, любимый, - сказала она ясным, но очень слабым голосом, как бы доносившимся откуда-то издалека. Моё сердце -это моя любовь, и ты держишь её в своей руке.
Прошло много времени, прежде чем она заговорила снова.
- Всегда помни, что на юг дороги нет. Олений народ хорошо знает это. Запад – вот где проходит путь … и ты почти дошёл … и ты найдёшь проход
Смоук впал в забытье, в оцепенение, похожее на смерть, но Лабискви вернула его к жизни.
- Приложи свои губы к моим, - сказала она. – Так я и умру.
- Мы умрём вместе, любимая, - сказал он в ответ.
- Нет - Она прервала его слабым, едва заметным трепетанием руки. Её голос был едва слышен, но он тем не менее разобрал всё, что она сказала. Лабискви с трудом протянула руку к капюшону парки, ощупью нашла там небольшой мешочек и вложила его в руку Смоука. – А теперь твои губы, любимый. Твои губы на моих губах, твоя рука на моём сердце.
Во время этого длительного поцелуя он снова погрузился в мрак беспамятства, а когда очнулся, понял, что остался один. Он сознавал, что умирает и в своём бессилии даже был рад тому, что умрёт.
Смоук обнаружил, что его рука лежит на мешочке. Улыбнувшись внутренне любопытству, заставившему его потянуть завязки, он открыл его. Из мешочка посыпались крохотные кусочки пищи. Он узнавал каждый из них, всё это Лабискви украла у себя самой. - кусочки хлебных лепёшек, припрятанные в те дни, когда Мак-Кен потерял муку; частично прожеванные; жилы и длинные узкие куски оленьего мяса; крошки сала; нетронутая задняя нога кролика; задняя нога и часть передней ноги белой ласки; крылышко дрозда-рябинника с отметиной её зубов и его же ножка - все эти жалкие остатки, результаты трагического самоотречения, готовности пожертвовать жизнью, крохи, украденные у её ужасного голода её невероятной любовью.
С безумным хохотом Смоук выбросил всё это на застывавший наст и вновь провалился в тьму беспамятства.
Ему снился сон. Юкон пересох. Он бродил по его руслу среди илистых луж и иссечённых льдом камней и собирал маслянистые золотые самородки. Ему уже стало трудно нести этот груз, и тут он не обнаружил, что это золото годилось в пищу. Он жадно поедал его. В конце концов, в чем могла заключаться ценность столь высоко ценимого людьми золота, если не в том, что его приятно есть?
Смок проснулся на рассвете следующего дня. В голове его была странная ясность. Исчезла пелена, застилавшая глаза. Он больше не ощущал ставшую привычной дрожь, мучительно отзывавшуюся во всем его теле. Казалось, что в нем ожили и поют жизненные силы, словно в него вошла весна. Его охватило блаженное ощущение благополучия. Он обернулся, чтобы разбудить Лабискви, увидел её и всё вспомнил. Поискал разбросанную по снегу пищу. Она исчезла. И он понял, что в его горячечном забытьи еда была привидившимися ему самородками Юкона. В своем горячечном забытьи и сне он получил в дар жизнь, принесённую в жертву Лабискви, вложившей сердце в его руку и открывшей ему глаза на чудо женской души.
Смок был удивлен тем, с какой лёгкостью он теперь двигался, поражен тем, что смог дотащить её завёрнутое в меха тело до обнажившегося из-под растаявшего снега гравийного берега. Он разрыхлил гравий топором и засыпал им её тело.
В течении трёх дней, не имея никакой пищи, он пробивался на запад. К середине третьего дня он свалился рядом с одинокой елью, стоявшей на берегу широкой реки, свободной ото льда. Смоук был уверен, что это Клондайк. Его тёмные воды покорили его, Смоук развязал свою поклажу, попрощался с сияющим снежным миром и зарылся в меховые одеяла.
Его разбудили крики устраивавшихся на ночлег куропаток. Наступили длительные сумерки. Над Смоуком на ветках ели расположились куропатки. Голод заставил его действовать, но двигался он очень медленно. Прошло пять минут, прежде чем он смог приставить к плечу приклад ружья, ещё пять минут он, лёжа на спине и целясь вверх над собой, собирался с духом, чтобы нажать на курок. Он вчистую промахнулся. Ни одна из птиц не упала, но они и не улетели. Они тупо и сонно копошились в ветвях, взъерошивали перья и издавали шуршащие звуки. Плечо болело. Второй выстрел был испорчен тем, что он, нажимая на курок, невольно вздрогнул. Должно быть, в течение этих последних трёх дней он упал и повредил плечо, хотя теперь он этого не помнил.
Куропатки не улетели. Он свернул вчетверо своё меховое одеяло и запихнул его между правой рукой и боком. Положив приклад ружья на мех, он снова выстрелил, и птица свалилась с ветки. Он жадно схватил её и обнаружил, что отстрелил с неё почти всё мясо. Крупнокалиберная пуля разорвала птицу, оставив ему почти одни спутанные, окровавленные перья. Куропатки, однако, так и не улетели, и он решил, что стрелять нужно только в голову. И стал стрелять в головы. Он вновь и вновь перезаряжал магазин. Он мазал и попадал в цель, и тупые куропатки, которые не хотели летать, сыпались на него съедобным дождём. Он уничтожал жизни, чтобы его жизнь могла насытиться и продолжиться. Перед ним лежали девять птиц, он отрезал голову девятой, лежал, смеялся и плакал, не зная причины своего поведения.
Первую куропатку он съел сырой. Потом лёг и уснул, и пока он спал, его жизнь набирала силы, принимала в себя жизнь убитой им куропатки. Проснулся он в темноте. Он снова был голоден, но ощущал в себе достаточно сил, чтобы развести огонь. И до самого рассвета он жарил куропаток и ел, перемалывая давно бездельничавшими зубами птичьи кости. Уснул, проснулся в темноте уже следующей ночи и вновь спал до рассвета.
Смоук удивился, увидев, что в его костре трещит свежее топливо и что на краю костра дымится на углях закопчённый кофейник. Рядом с костром сидел на расстоянии вытянутой руки Шорти, курил коричневую сигарету и внимательно наблюдал за ним. Губы Смоука пошевелились, но его горло словно парализовало, а в груди клокотали непрошенные слёзы. Он протянул руку за сигаретой и несколько раз глубоко затянулся.
- Я очень давно не курил, наконец, произнёс он низким спокойным голосом. – Очень, очень давно.
- И, судя по твоей внешности, так же давно и не ел, хрипло добавил Шорти.
Смоук кивнул и указал рукой на перья куропаток, валявшиеся вокруг.
- До недавнего времени, - подтвердил он. – Знаешь, я не откажусь от чашки кофе. Я забыл его вкус. И ещё я охотно съел бы лепёшку и кусок бекона.
- А как насчёт бобов? – поддразнил его Шорти.
- Это будет божественно. Знаешь, я снова очень голоден.
Пока один готовил еду, а другой ел, они, не вдаваясь в детали, рассказали друг другу о том, что с ними случилось с тех пор, как они расстались.
- На Клондайке начался ледоход, - сказал в заключение своего рассказа Шорти, - и нам оставалось только сидеть и ждать открытой воды. Две лодки с шестами, я и ещё шестеро других парней- ты всех их хорошо знаешь – отличные ребята, и всё необходимое снаряжение. Двинулись в путь, то отталкивались шестами, то тянули лодки на бичевах, а то и волоком тащили. Но пороги могли задержать нас минимум на неделю. Им приходилось прокладывать путь для лодок по суше, и тут я оставил их. Я просто почувствовал, что должен идти вперёд. Собрал побольше харча и тронулся в путь. Я знал, что найду тебя скитающимся где-то здесь и едва живого.
Смоук кивнул и молча крепко пожал ему руку.
- Ну что же, - сказал он, - пора собираться в путь.
- Чёрта с два! – взорвался Шорти. – Мы останемся здесь, и ты будешь отдыхать и отъедаться ещё минимум пару дней.
Смоук отрицательно покачал головой.
- Посмотрел бы ты на себя, - негодующе запротестовал Шорти.
Зрелище и впрямь оставляло желать лучшего. Там, где на лице Смоука виднелась кожа, она была тёмной, багряной и покрытой струпьями от многочисленных обморожений. Щёки ввалились настолько, что несмотря на покрывавшую лицо растительность верхние зубы проступали под истончённой плотью. Кожа на лбу и вокруг глубоко ввалившихся глаз натянута как на барабане Неопрятная борода была не природного золотистого цвета, она казалась грязной из-за покрывавшей её копоти и сажи от костров.
- Складывай-ка лучше вещи, - сказал Смоук – Я отправляюсь в путь.
- Но ты слаб, как младенец. Ты не сможешь идти. К чему такая спешка?
- Шорти, я иду за самой большой драгоценностью на Клондайке, и не могу задерживаться. Я всё сказал. Начинай укладываться. Это важнее всего на свете. С этим не могут сравниться ни золотые озёра, ни горы из золота, это важнее всех невероятных приключений, лучше, чем питаться мясом и охотиться на медведей.
Шорти сидел с выпученными глазами.
- Боже Милостивый, да что же это такое? – хриплым голосом поинтересовался он. – А, может быть, ты просто спятил?
- Нет, я в порядке. Возможно, парню нужно просто очень сильно поголодать, чтобы придти к пониманию главных вещей. Я, во всяком случае, узнал нечто такое, что прежде мне и не снилось, не мог представить, что такое существует. Теперь я знаю, что такое женщина.
Шорти открыл рот, скривил губы, а блеск, появившийся в его глазах, свидетельствовал о том, что с его языка вот-вот сорвётся какое-нибудь насмешливое замечание.
- - Не нужно, прошу тебя, - спокойно произнёс Смоук. – Ты этого не знаешь. Я знаю.
Шорти сглотнул и отказался от своего намерения.
- Ха, да мне и гадать не нужно, как её зовут. Все они кинулись осушать озеро Сюрпрайз, а Джой Гастелл дала понять, что никуда не поедет. Она продолжает оставаться в Даусоне и ждёт, когда я привезу тебя. И ещё она клянется, что если я тебя не привезу, она продаст всё своё имущество, наймёт армию охотников, отправится в Оленью страну и вытрясет душу из старика Снаса и всей его банды. И если ты малость придержишь свою прыть, я смогу быстро собраться, и мы с тобой отправимся в путь.