Бен Эймс Уильямс, 1923
Перевод с английского: Прокуров Р. Н.
I
Это не выдуманная история. Я услышал ее на днях от старого приятеля-газетчика, когда мы встретились с ним за ланчем. Он был тогда мальчишкой, но хорошо помнит, как в его родном городе все жители – кто верхом, кто в повозках, а кто и вовсе пешком – отправились посмотреть на казнь. Это было в 1881 году, но лишь спустя двадцать лет он узнал от некоего Криса О'Нила самую подоплёку той казни, и поделился со мной за чашкой кофе. Это случилось в небольшом городке на фронтире, затерянном посреди пастбищ, а поскольку в то время и в тех краях правосудие вершилось скоро, и веревка всегда была наготове, тогда событие удостоилось лишь мимолетного упоминания. И все же история эта стоит того, чтобы ее помнили.
Едва ли я сумею воспроизвести в точности слова моего приятеля и дух той бесшабашной поры, давно умершей, но воскрешенной ради рассказа. Однако я попытаюсь передать историю в своей сути.
II
Одно время два ковбоя трудились на виноградниках О.К.О. и эти двое были партнёры. Мне дали понять: это вовсе не то что "напарники". Несколько лет назад во Франции они называли себя "компаньонами". Слова пусть и разные, но значения схожие. Одного звали Джек Миллз, второго – Бад Лоупел. Если берешь на работу одного, то нанимаешь и второго. Если одного увольняли, второй уходи следом. Если побьешь одного, второй поколотит тебя; и если один ввязывался в перестрелку, то второй наверняка держался где-то поблизости, с револьвером наготове, и зорко следил, чтобы с противной стороны не прибегали к подлым приемам. Хозяин виноградников, будучи человеком рассудительным, поручал им такую работу, которую следует выполнять сообща, вдвоем – и эти двое проработали у него полтора года, необычайно долгий срок по тем неспокойным временам. Под конец этого срока Джеку Миллзу был двадцать один год, а Баду Лоупелу – двадцать два.
Джек и Бад разделяли не только работу, но и радости жизни. И вот однажды они отправились в город с полным карманами и намерением как следует повеселиться. Джек был бойчее нравом самой городской окраины он выхватил револьвер и пальнул в воздух. При этом он издал пронзительный крик и пустил лошадь галопом. Бад был человеком степенным и держался чинно, он не стрелял и не издавал криков. Но его лошадь не отставала от лошади Джека. В клубах пыли они выехали на главную улицу. Поля шляп хлопали на встречном ветру, лошади скакали как зайцы, кобуры бились о бедра. Бок о бок ковбои пронеслись по улице, в один миг что-то приметили и одновременно, натянув уздечки, резко остановили лошадей.
Их заставила остановиться Джини Росс, дочь старика Росса, хозяина лавки. Она только вернулась домой с Востока. При звуке отдаленного выстрела девушка вышла из магазина и так и стояла в дверях, покуда ее не заприметили два ковбоя. Джини смотрела на них, Джек и Бад глядели на нее. Затем Джек решительно соскочил с лошади и с приветливой улыбкой направился к ней. Он придержал шляпу и поклонился.
– Мэм, я – Джек Миллз с виноградников.
Девушка, хоть и прожила долгое время на Востоке, рождена была на Западе. Случай ее позабавил и не вызвал досады, а Джек был хорош собой. Джини улыбнулась, и это приободрило Бада Лоупела, слишком старомодного, чтобы подражать своему другу. Он тоже спешился и подошел ближе, а Джек снова поклонился.
– А это, мэм, мой застенчивый друг Бад Лоупел. Бад проглотил язык, но вообще он славный малый. Теперь вы знакомы со всеми, кого стоит знать.
Джини Росс развеселилась еще больше и спросила:
– В кого это вы стреляли?
– В человечка с луны, – ответил Джек Миллз. – Но я промазал на добрую милю.
Джини рассмеялась и сказала, что рада такому исходу.
– Обидно было бы не увидеть его снова.
– Просто чтобы доказать, что он цел и невредим, – сказал Джек, – я вернусь и предъявлю его вам – когда увижу верный знак.
Чуть отступив за порог, Джини покачала головой, глядя то на одного, то на другого. При этом Джек заметил, что взгляд ее дольше задерживается на Баде.
– Я не хуже разбираюсь в знаках, – объявила девушка, и прежде чем Джек успел опомниться, скрылась внутри.
В молчании друзья вскочили на лошадей и чинным шагом двинулись дальше по улице. Перед салуном Брэди они привязали лошадей, прошли в запыленный зал и сели за стойку. Не проронив ни слова, выпили по одной порции, и за ней последовала вторая.
Спустя какое-то время Бад сказал:
– Джек!
– А?
– Знаешь, как я намерен поступить?
Миллз усмехнулся.
– Не знаю, но ты продолжай.
– Я намерен, – сказал Бад, – уйти с ранчо и найти работу в этом старом городишке.
Джек хлопнул ладонью по стойке.
– Бад, она и впрямь того стоит, – воскликнул он. – Да только я намерен поступить так же.
III
Как уже было сказано, ковбои явились в город с полными карманами. И рассчитывали за пару дней спустить всё до последней монеты. Но после встречи с Джини Росс и спонтанного решения всё перевернулось. В новых обстоятельствах каждый поступил сообразно своему характеру. Бад отправился в банк на другой стороне улицы и открыл счет, на который положил свои деньги. Джек направился в заднюю комнату салуна, где содержался банк иного рода, с намерением удвоить свои сбережения.
Банк, в котором Бад открыл счёт, принадлежал Сэму Рэнду – он был здесь за кассира, директора и члена совета директоров. Каких-то три дня назад там еще работал кассир, но Рэнд его уволил. Бад застал банкира по уши погрязшим в непривычной работе. Рэнд знал Лоупела и знал, что ковбой недурно умел считать. Когда в непринужденной беседе после открытия счёта Бад обронил, что присматривает работу в городе, Рэнд нанял его без колебаний.
Примерно через час Бад вернулся в салун Джеку с хорошими новостями. Миллз скрутил папиросу и сказал жизнерадостно:
– Значит, ты можешь одолжить мне пять долларов.
– Вот та сразу? – удивился Бад. – Ты должен был общипать их как кур.
– Нет, – ответил Джек. – Это меня общипали.
Они вышли вместе и отыскали ресторан. К ужину Джек получил работу в кузнечной мастерской. Он ладил с лошадьми так же хорошо, как Бад – с цифрами. Вечером они сняли комнату, и Бад написал письмо управляющему виноградник, чтобы тот не ждал их возвращения. С того дня они зажили чинной жизнью благопристойных горожан. Намеренных жениться.
Это история не о том, как женщина встала между мужчинами и сделала хороших друзей врагами. Джини Росс не совершала ничего подобного. Джек и Бад действительно любили ее и ухаживали за ней, но при этом они оставались партнерами, как прежде. А когда Джини сделала наконец свой выбор, первым об этом узнал Джек.
Джини сообщила ему, что собирается выйти за Бада. Джек медленно, старательно скрутил папиросу, аккуратно ее оправил, поджал пальцами с боков, закрутил концы, зажег, и только потом ответил.
– Ты ему сказал? – спросил он.
Джини покачала головой.
– Нет. Я хотела, чтобы ты узнал первым, потому что хочу, чтобы вы с Бадом оставались друзьями. Ты мне нравишься, Джек. Но ты… ветреный. Бад – серьёзный. С тобой иногда веселее, но с ним надежней. Я не смогу положиться на тебя так же, как на него. На него можно рассчитывать, Джек. Но вы останетесь друзьями, ведь так? Поэтому я говорю тебе первому.
– Он серьезный, он надежный, и на него можно положиться, – повторил Джек, загибая пальцы. – Наверное, есть ещё кое-что, сущий пустяк?
– Да, – тихо проговорила Джини. – Я люблю его, Джек.
– В яблочко! – воскликнул он. – А ещё Бад славный малый. Думаю, тебе не о чем будет сожалеть.
Джек взял шляпу и пошел прочь.
– Куда ты? – спросила Джини тихо, и в глазах ее стояли слезы.
– Хочу сказать Баду, что ты ждешь, – ответил он.
Так он и поступил. Бад тем вечером допоздна работал в банке. Джек велел ему разыскать Джини.
– И вот ещё, Бад, – предостерёг он добродушно. – Я подстрелю тебя, если не назовешь первенца в мою честь.
Когда Бад ушел, Джек ещё какое-то время стоял неподвижно, насвистывая мотивчик сквозь зубы. Затем он отправился в салун к Брэди и пропустил стаканчик-другой, но спиртное не брало его. Он довольно рано ушел в комнату, которую делил с Бадом, и лёг в кровать. Бад вернулся двумя часами позже и тихо разделся, полагая, что его друг спит.
Но Джек Миллз не спал.
IV
Первым родился мальчик и вполне ожидаемо был назван Джеком Лоупелом. По воскресеньям дядя Джек приходил к ним на обед, а после играл с маленьким Джеком на полу в гостиной. Следующей была девочка, а затем – снова мальчик. Бад к тому времени уже был кассиром в банке, и Сэм Рэнд переложил на него большую часть работы. Джек Миллз оставался таким же, каким был всегда – добродушным, бесшабашным малым с дерзким взглядом, часто хватался за револьвер и души не чаял в обществе, которое собиралось в салуне Брэди. Иногда после ужина у Лоупелов он садился на лошадь, уезжал из города и пропадал на день-два. Джек совершал эти вылазки в одиночестве, но другие ковбои, которые время от времени встречали его, говорили, что он как будто просто сидит, курит и ничего не делает. Через какое-то время он возвращался в город и вновь принимался за работу. Он нравился старику Россу, нравился Джини, нравился всем. Но благонравные горожане принимали его с неодобрением, и некоторые истории, которые доходили до Джини, наводили ее на мысль, что лучше бы перестать приглашать Джека в дом, когда дети подрастут. Сама мысль об этом была ей неприятна, а сердце у нее было доброе, и едва ли она решилась бы на подобное. Но сама по себе эта возникшая мысль говорила о репутации человека в городе.
Однажды, примерно через семь лет после женитьбы Бада и Джини, Бад разыскал Джека и попросил проехаться с ним верхом.
– Хочу кое-что рассказать, Джек, – пояснил он.
Миллз заметил тревогу и беспокойство в глазах друга, поэтому он оседлал лошадь, и они поскакали прочь из города. Когда последнее строение осталось далеко позади, Джек тихо спросил:
– Что тебя тяготит, Бад?
Бад сказал, чуть помедлив:
– Я попал в передрягу.
– Так я и подумал, – сказал Миллз. – Так что стряслось?
– Я ставил деньги на рынке в Уичито, – сказал Лоупел. – Мне крупно не повезло. Всё пропало.
Джек кивнул.
– У меня есть сотни три-четыре в банке, – предложил он. – Возьми.
– Этого недостаточно.
– Я могу поспрашивать и раздобыть ещё сотен пять.
– Этого тоже мало.
Миллз достал табак и папиросную бумагу и медленно, на ходу, скрутил папиросу.
– Сколько? – спросил он после.
– Четыре четыреста.
– А ты, верно, немало скопил?
– Это деньги банка, – признался Лоупел.
Джек глубоко затянулся и выпустил облачко дыма.
– Ну, если так прикинуть, я бы сказал, это было чертовски глупо.
– Знаю.
Лошади медленно брели вперед, и позади них в воздухе стояли облака пыли. Какое-то время друзья хранили молчание, затем Лоупел воскликнул в сердцах:
– Я не жалуюсь, Джек. Будь дело только во мне, я бы выкрутился. Рискнул бы. Но Джини…
– Конечно, – тихо согласился Миллз. – Конечно.
– Чтоб меня, Джек, Джини гордится мной. Очень гордится.
– А то!
– Невыносимо думать, что она узнает. Это ее надломит.
– Твои терзания делают тебе честь, Бад, – медленно протянул Миллз.
Холодная, насмешливая злоба в его голосе заставила Бада на время умолкнуть. Они ехали бок о бок, и Лоупел исподтишка поглядывал на друга и ждал, когда тот заговорит. Миллз докурил папиросу, глядя перед собой с каменным лицом. Затем он отшвырнул окурок, повернулся в седле и взглянул на Бада.
– А Рэнд что говорит? – спросил он.
– Он уезжал. Должен вернуться завтра днём. Он догадается с одного взгляда.
Несколько мгновений Миллз насвистывал сквозь зубы, приятный тихий мотивчик. Затем он кивнул, будто принял решение, и спросил:
– Ладно, Бад. Что ты предлагаешь?
Пока лошади несли их рысью к холмам к югу от города, Лоупел изложил свои мысли, и на закате, когда друзья повернули назад, Миллз согласился исполнить просьбу товарища.
V
Следующим утром, в десять часов, город дремал в палящих лучах летнего солнца. В салуне у Брэди сидела пара человек, и ещё несколько прятались в тени на главной улице. Джек Миллз приехал с юга, на чужой лошади, в новом комбинезоне и непримечательной шляпе. На шее у него был свободно повязан красный платок. Издали никто его не узнал. Перед банком он спешился, привязал лошадь и поднял платок так, чтобы закрывал рот и нос. Несколько человек, стоящих в отдалении, видели, как он вошел внутрь, и лениво гадали, кто бы это мог быть.
Миллз рассчитывал застать Лоупела одного, но там оказался Джим Пейн. Он только обналичил чек и, стоя спиной к дверям, разговаривал с Бадом. При виде человека с повязкой на лице, Бад побледнел, и Джим заметил перемену в его выражении и обернулся. Джек наставил на них револьвер, и оба высоко подняли руки.
Не своим голосом Миллз резко бросил Баду:
– Бумажную наличность. Всё что есть. Живо!
Лоупел с поднятыми руками двинулся к сейфу. Джек посмотрел в ту сторону и увидел, что дверца сейфа приоткрыта. Он решил поступить иначе.
– Стой, – скомандовал он.
Он жестом велел Пейну встать лицом к стене, после чего перемахнул через стойку, отпихнул Лоупела и сам шагнул к сейфу. Пейн краем глаза видел, как человек в платке достал из сейфа полдюжины пачек и сунул в карманы рубашки. Миллз проделывал это левой рукой, а в правой держал револьвер и не сводил глаз с Лоупела и Пейна. Бад, стоя в углу, молча наблюдал за происходящим.
Получив желаемое, Миллз выпрямился и стал поворачиваться к стойке. В этот самый миг за его спиной грянул выстрел, и что-то дёрнуло ему левый рукав рубашки. Он развернулся и увидел у задней двери Рэнда с револьвером в руке. Джек выстрелил дважды, и банкир повалился навзничь.
Пейн не шевельнулся. Пригнувшись, Миллз повернулся к Лоупелу. Бад обставил его. От этой мысли палец на спусковом крючке напрягся. Но… Джини! Эта мысль заставила его снять палец со спуска. Джек вновь перемахнул через стойку и одним прыжком оказался у двери. Не прошло и пяти секунд после стрельбы, как его лошадь уже мчалась галопом прочь из города. Когда он миновал последний дом, где-то позади хлестнул винтовочный выстрел.
В полумиле от города он оглянулся. С главной улицы вывернули четыре всадника. За ними появились и другие. Миллз мрачно усмехнулся и приподнялся в стременах, чтобы лошади легче было набирать скорость. Но, когда он достиг холмов, в полудюжине миль к югу от города, погоня была близко, и всадники пытались достать его из винтовок. Он знал одну пещеру, тесную и неглубокую – неважное укрытие, но лучше, чем никакого.
В этой пещере его загнали в угол. Миллз лежал за валуном, который загораживал и наполовину закрывал вход, и наблюдал, как люди спешивались и окружали его.
– Можно перевести дух, – сказал он самому себе. – Сразу палить не начнут.
Удовлетворённый, Миллз перекатился на бок и достал из кармана пачки, которые вынул из сейфа. Сообразно продуманному плану Лоупела, это были просто стопки бумаги, помещённые между двумя настоящими банкнотами. Миллз разложил их на земле перед собой и задумчиво оглядел, размышляя об их значении.
Он оказался в безвыходном положении. Рэнд был мёртв. Миллз не сомневался в этом и сожалел. Рэнд ему всегда нравился, но в тот момент не оставил ему выбора. Как быть дальше, вот вопрос! Эти поддельные пачки могли бы решить исход. Если сохранить их и рассказать всю правду, эти фальшивки могли спасти ему жизнь. Правосудие на фронтире было скорым, но также оно придерживалось соображений, неприемлемых в рамках более строгой системы права. Если доказать причастность Бада к этому, Бад отправится под суд, а он, Миллз, возможно, уцелеет. А поддельные пачки послужат доказательством, что Бад заранее знал об ограблении.
Ружейная пуля высекла крошку из камня над ним, и Миллз отложил решение.
– Это надо обдумать, – проговорил он. – Посмотрим, как пойдёт.
Его держали в осаде целый день, а ближе к закату принесли из города бочку керосина. Один из них взобрался на холм над пещерой, где пули не могли его достать, и стал лить керосин прямо перед его укрытием. Затем керосин подожгли. Миллз понял, что не вытерпит дыма и газа, и после некоторых приготовлений крикнул, что сдаётся.
Ему велели выйти с поднятыми руками, что он и сделал. Его ботинки обгорели от огня. Ему связали руки за спиной, и стянули ноги, пропустив веревку под брюхом лошади, и в таком виде доставили в город. С наступлением сумерек его поместили в тюрьму, и Ник Расс, помощник шерифа, караулил его снаружи.
VI
Примерно в девять часов Бад Лоупел пришёл к тюрьме и спросил, не может ли он поговорить с Миллзом. Расс пропустил его, и Бад попросил оставить их наедине. Хоть поначалу Расс возражал, его удалось уговорить. Он отошёл от маленького строения всего с одной комнатой, и Бад шагнул внутрь. Миллза держали в тесной камере, сложенной из бревён. Бад приблизился к решётке, и Джек вышел ему навстречу.
Лицо Бада покрывала испарина.
– Бог мой, Джек! – прошептал он. – Скверно вышло!
Миллз усмехнулся.
– Что ж, – согласился он, – видно, дело моё дрянь.
– Если бы только рэнд не вернулся раньше времени… не вошёл в тот самый момент…
– Полагаю, ты не знал, что он появится.
Лоупел воскликнул:
– Нет, нет, Джек. Богом клянусь!
Миллз кивнул.
– Знаю. Сначала я решил, что ты всё знал, но не думаю, что ты бы опустился до такого. Тяжело он ранен?
– Ты убил его.
– Ага, – протянул Миллз. – Что ж, это скверно. И когда я отправлюсь за ним?
– Завтра утром.
– Тянуть здесь не любят, а?
Лоупел вцепился в бревна, чтобы унять дрожь в руках. Голос его, полный тревоги, звучал невыносимо и жалко.
– Джек! – прошептал он.
– Да?
– Ты рассказал?
Миллз отвел взгляд, не в силах смотреть на старого друга.
– Нет, – сказал он тихо. – Нет, Бад, я ничего не сказал. И не собираюсь, если это поможет.
– Но деньги, – пробормотал Бад. – Пачки банкнот. Ты не смог избавиться от них. Когда их найдут, им всё станет ясно.
– Их не найдут, – сказал Миллз и, заметив непонимающий взгляд Лоупела, пояснил: – Видишь ли, я чуток замёрз в той пещере. И запалил небольшой костёр.
В глазах Лоупела промелькнуло облегчение, трусливое и отталкивающее выражение. Миллз протянул руки через решетку, схватил его за плечи и встряхнул.
– Возьми себя в руки, Бад, – сказал он мягко. – Ступай домой.
Не в силах вымолвить ни слова, Лоупел повернулся и неровным шагом двинулся к двери. Он даже позабыл пожать руку своему партнёру на прощание. Джек проводил его взглядом, и когда Бад был уже у двери, крикнул:
– Позаботься о Джини, Бад.
Лоупел оглянулся, что-то негромко пробормотал в ответ и двинулся дальше. Миллз слышал, как Бад перекинулся парой слов с Рассом. Помощник шерифа заглянул внутрь, убедился, что пленник по-прежнему надёжно заперт, после чего уселся на стул, приставленный к стене, прямо возле двери.
Миллз вернулся к скамье у дальней стены камеры, скрутил папиросу и закурил. Затем улёгся, закинув ногу на ногу, и Расс услышал, как он насвистывает.
Джек Миллз тихо насвистывал сквозь зубы красивый и задорный мотивчик.