— Алло, это таксопарк? Алло! — в трубке раздался нетерпеливый женский голос.
— Да, здравствуйте! – спокойно ответил оператор.
— Вы меня слышите? Алло!
— Да, я вас слышу хорошо. Чем могу помочь?
С другой стороны послышались шипение и грохот проезжающих машин. Клиентка сделала паузу на несколько секунд, будто искала более тихое место в уличном пространстве, а затем продолжила:
— Я хочу заказать такси. Для пожилого человека, — слова звучали сбивчиво.
— Это бабушка! Она поедет одна. Туда и обратно. Надо, чтобы таксист привёз её назад, — выдохнула она уже спокойнее.
— Хорошо. В какое время подать такси? — спросил оператор. — Адрес, пожалуйста, продиктуйте. Где забрать и куда везти клиента?
Женщина продиктовала адреса. Услышав лёгкие клацающие звуки клавиатуры, она заметно расслабилась. Из голоса ушли нотки нетерпения и раздражения. Убедившись, что оператор записал всё верно, и заручившись, что пришлют не слишком молодого и не слишком старого водителя, клиентка повесила трубку.
За годы работы оператору приходилось сталкиваться с разными людьми и самыми разными заказами.
Звонок женщины удивил оператора. Заказ был не совсем обычным. Во-первых, из-за стоимости: отдать более трёхсот долларов за поездку в обе стороны — редкость. При хорошо развитом общественном транспорте дорога обошлась бы не больше чем в семьдесят. Во-вторых, его тронула забота о пожилом человеке. Клиентке было важно, какой водитель повезёт бабушку, чтобы та чувствовала себя спокойно и безопасно.
Оператор задумался. Для такой поездки нужен был спокойный, надёжный водитель.
Он задал параметры поиска. Через несколько секунд на экране появились карточки свободных таксистов.
С одной из них смотрели добрые глаза.
— Вот тот, кто подходит для этой поездки, — улыбнулся оператор и нажал на клавишу, отправляя заказ.
— Алло! Кто это? — спросонья она не сразу узнала голос. — Это вы, мама?! — наконец уточнила она, окончательно проснувшись.
На будильнике было пять часов утра.
— Доченька, – ласково начала старушка, обращаясь к невестке, — закажи мне такси до Намхэ¹. Хочу навестить нашего отца.
— Намхэ? В пять утра? — удивилась невестка.
— Да, доченька, поеду, – устало произнесла свекровь. — Надо навестить.
— Мама, я не смогу взять отгул, я сегодня работаю. Вы же знаете, какой у меня график… — на автомате ответила невестка, но в голове уже лихорадочно перебирала, как всё-таки освободиться.
— Да, доченька, помню. Я поеду одна, – ответила бабушка, опасаясь, что невестка начнёт отговаривать её от поездки.
Она знала, как нелегко после смерти мужа приходится невестке с двумя школьниками.
— Одна?! – опешила невестка. – Даже не думайте! Вас одну, при вашем здоровье?! — растерянно произнесла она.
Она не могла понять, к чему такая спешка. Свёкра похоронили три года назад, совсем недавно они все вместе ездили на могилу, почтили память и скосили пожелтевшую траву.
— Вы плохо себя чувствуете?
— Нет, доченька, всё хорошо, – заверила свекровь.
— Хорошо, мама, – сдалась невестка. – Давайте не в пять утра, хотя бы в семь?
— Хорошо, – согласилась пожилая женщина и положила трубку.
Услышав короткие гудки на другом конце провода, Сон Хий ещё раз взглянула на будильник, чтобы убедиться, что он заведён. Перевернувшись на другой бок, она пыталась заснуть, но сон не шёл.
«Что же такого произошло?» — спрашивала себя она.
Усталость всё же взяла своё: поворочавшись ещё несколько минут, она уснула.
Сон Хий еле проснулась по будильнику. Устало сев на кровати, она босыми ногами коснулась холодного пола. Он взбодрил, и сонливое состояние как рукой сняло.
«Надо немного подтопить полы, пока дети не проснулись», — подумала Сон Хий. Конец ноября давал о себе знать: значительно похолодало. Счета за отопление, коммунальные услуги и прочие расходы приходили регулярно, а работать приходилось одной.
Окинув взглядом скромные запасы в холодильнике, она достала оттуда кимчхи, салат из морской капусты и конгнамуль² и выставила их на стол. В рисоварке уже был горячий рис. Дети завтракали самостоятельно, без мамы. Перед уходом на работу Сон Хий старалась баловать их чем-то вкусным. Мясо на столе было редкостью, его покупали только на праздники или по особым случаям. В обычные дни на столе были неприхотливый чигге³ или яичное суфле на пару. Но сегодня она не успела ничего приготовить. Нужно было ещё заказать такси для свекрови.
Да, и не забыть забрать у коллеги после работы пекинскую капусту на засолку! Вспомнив об этом, Сон Хий улыбнулась. Мысль о том, что в этом году не придётся покупать дорогущую капусту, грела душу.
Она вышла на улицу, и холодный сырой ветер ударил ей в лицо. Озябшими руками она достала телефон и стала набирать номер таксопарка.
После разговора с оператором Сон Хий взглянула на часы в телефоне и ужаснулась: она опаздывала на работу. Заметив подъезжающий автобус, она ускорила шаг к остановке. Очередь на посадку была большой, но, к её удивлению, в салоне нашлось свободное место.
Удобно устроившись, она набрала номер свекрови и прижала телефон к щеке:
— Алло, мама, ждите такси, оно подъедет за вами в семь тридцать. Спуститесь заранее, пожалуйста.
Услышав в ответ: «Хорошо, доченька», — она убрала телефон в сумку. Теперь тревога, с которой началось это утро, наконец отступила.
Утро у Дже Вона начиналось как всегда — с сигареты на стоянке, которую он никогда не докуривал. Он стоял, прислонившись к капоту машины, и смотрел, как пар от дыхания растворяется в прохладном воздухе.
Рядом кто-то громко смеялся в телефон.
Молодой водитель говорил с девушкой.
Дже Вон отвернулся. Он уже не помнил, когда в последний раз ему звонил кто-то просто так — не клиент, не диспетчер, а кто-то свой, родной.
На экране навигатора появился новый маршрут: «Намхэ». Дже Вон молча кивнул, как будто соглашаясь не с заказом, а с очередным днём. Завёл двигатель. Радио включать не стал.
Он приехал минут на пятнадцать раньше. Вышел из машины, чтобы размяться и перекурить. В салоне он никогда не курил.
Не успев как следует затянуться сигаретой, заметил, как из подъезда вышла маленькая бабушка. Тяжело переваливаясь на искривлённых от старости ногах, она радостно помахала водителю, давая понять, что такси заказано для неё.
Таксист кивнул в ответ, открыл ей дверь и подождал, пока пожилая женщина устроится на заднем сиденье.
Такси спокойно мчалось по скоростной трассе в потоке других машин. Водитель время от времени поглядывал в зеркало заднего вида на мирно спавшую старушку.
Минут через тридцать пассажирка проснулась. Зашуршал пакет.
— Сынок, ты извини, что тебе так рано пришлось выйти на работу, — сказала старушка.
— Омони⁴, не стоит извиняться. У меня работа такая: волка ноги кормят, — шутливо отозвался водитель.
В салоне автомобиля было тихо. Мимо пролетали легковушки, обгоняя друг друга. Следом, плавно покачивая боками, мчались гружёные грузовики. Из-за высоких гор забрезжил багряно-розовый рассвет. День обещал быть тёплым и солнечным.
В памяти всё ещё отзывался сухой щелчок ножниц — «клац-клац».
Дже Вон на мгновение нахмурился, не понимая, откуда это ощущение.
В зеркале заднего вида мирно дремала пожилая женщина. Её дыхание было ровным и спокойным. Она вдруг напомнила ему мать.
И в этот момент память вернула его в детство.
Мама бережно будила маленького Дже Вона в школу. В непротопленном доме по утрам было холодно, и выбираться из тёплой, прогретой за ночь постели совсем не хотелось. Нежные руки матери ласково гладили его по волосам, а она тихо приговаривала:
— Вставай, сынок, вставай, родной, в школу пора. Вырастешь, выучишься, станешь большим человеком!
— А каким большим, мама?
— Большим и добрым, — ласково отвечала мать.
И от этих слов на душе становилось светло и радостно. Дже Вон быстро завтракал и убегал в школу довольный.
В те далёкие времена тяжело приходилось всем. Мать наравне с отцом трудилась в поле с раннего утра и до позднего вечера, чтобы прокормить большую семью.
В день праздника Урожая Дже Вон шёл рядом с матерью, крепко держась за её руку. Шумная ярмарка расступалась перед ними — прилавки со сладостями и незамысловатыми игрушками тянулись вдоль дороги.
Девушки с визгом взлетали к небу на длинных качелях, а парни под девичий смех помогали раскачивать их сильнее.
Все были в нарядных ханбоках⁵, и ткани развевались на ветру, превращая девушек в нежные цветы мунгунхва⁶.
Он застыл, наблюдая за этой забавой, и следил за происходящим. Мать потянула его за руку в сторону от длинных качелей, опасаясь, как бы он ненароком не попал под них.
Рядом шли борцовские поединки. Ловкие мужчины состязались в силе. Неподалёку стреляли из лука. Народ толкался, стремясь пробиться ближе к площадке.
На мгновение Дже Вон замешкался и потерял мать из виду. Испугавшись не на шутку, он заплакал.
Кто-то из прохожих заметил мальчика и вывел его из толпы, усадив на небольшой пригорок, чтобы мать смогла его найти.
Прошло всего несколько минут, и он увидел её. Она шла к нему с улыбкой, а в руках держала сладкую воздушную вату.
— Сынок, вот возьми, — сказала она и протянула ему гостинец.
Он помнил вкус этой ваты — сладкий, тающий.
— Дед приснился мне, сынок, — начала старушка, обращаясь скорее к самой себе, чем к водителю. — Молодой, статный. Стоит и молчит с улыбкой в уголках глаз. Потом подошёл ко мне, обнял за плечи, заглянул в глаза, как в первую нашу встречу...
Её голос прервался так же неожиданно, как и начался.
Водитель осторожно, едва заметно направил зеркало заднего вида на пассажирку, чтобы лучше разглядеть её лицо.
Погружённая в воспоминания, она бережно перебирала пальцами котомку, перевязанную шёлковым платком. Её лицо озарилось мягкой улыбкой. Через какое-то время глаза её просветлели, наполнились тихим спокойствием, словно она вновь проживала счастливые моменты.
Стараясь не спугнуть это хрупкое состояние, водитель вёл машину плавно и осторожно.
В тишине, нарушаемой лишь шелестом шин по асфальту и размеренным стуком двигателя, они ехали минут двадцать. Затем старушка продолжила. Голос её был тихим, но твёрдым:
— Видно, время моё пришло, сынок. Надо ехать к старику, заждался, видать… Уснуть не могла. Стоит, словно живой… До сих пор его объятия остались на моих плечах. — Она коснулась плеч, склонила голову, будто и правда чувствовала его прикосновение. — Если бы не расстояние, пошла бы к нему в тот же час. Но ноги… уже не те, что в молодости.
Она тихо добавила:
— Еле утра дождалась… нестерпимо стало на душе. Ноет сердце, как кости при ненастье.
— Человека нет… А как объяснить это душе?..
Чон Сун Ги смахнула слезу, скатившуюся по морщинистой щеке.
— Мы жили дружно… Бывало всякое… но он никогда не гневался на меня. Роднее него у меня никого и не было. Я ведь сиротой осталась после войны… тяжёлое, голодное время.
— Вот так вот…
— Омони, не хотите сделать остановку? — осторожно поинтересовался водитель, вырывая старушку из глубины воспоминаний.
— Да, можно, — она встрепенулась и снова замолчала.
Дже Вон свернул на ближайшую заправку в зоне отдыха вдоль скоростной трассы. Он припарковал машину и помог пожилой женщине выйти. Медленно, с трудом передвигаясь, она направилась к туалету.
Дже Вон перекурил, взял кофе и вернулся к машине. Вскоре подошла старушка, и они снова тронулись в путь.
Водитель выехал на большую трассу. Позади оставались горы с пышными зелёными вершинами, окутанными голубой сизой дымкой. Дороги вились серебряной змейкой и исчезали за невидимым горизонтом.
Оставшуюся часть пути они ехали в молчании, которое нарушали лишь шум движущегося автомобиля и редкий шорох рук старушки, поправляющей на коленях котомку с церемониальными яствами.
— Ту ночь… последнюю… — старушка подняла взгляд и на мгновение замолчала. — Я не смогу её забыть… — добавила она тихо, снова опустив взгляд.
— Мне тогда было лет одиннадцать, когда началась война. Отец и два старших брата ушли на фронт.
Однажды глубокой ночью — или, может, под самое утро, когда вся деревня ещё спала, кто-то яростно застучал в дверь. Я проснулась. Деревянная створка дрожала от ударов, казалось, вот-вот слетит. Сразу стало холодно. Не от воздуха — от страха.
Мама резко поднялась с постели. Она осторожно подошла к двери, прислушиваясь к звукам снаружи. Услышав, как младший братик захныкал, она обернулась. Увидев мою лохматую голову, вылезшую из-под одеяла, беззвучно шевельнула губами:
— Тсс…
и взглядом велела мне взять братика.
Я подползла к нему ближе и обняла.
Мама задержала на нас короткий, тревожный взгляд. В нём было что-то, чего я тогда не поняла… будто страх, что это — не просто ночь.
А стук всё не утихал. Упрямый, злой.
Как будто за дверью стояло само горе и требовало впустить его.
И вдруг — голос. Женский, хриплый:
— Ен Сук! Это я, Чон Джа! Открывай, быстро!
Мама облегчённо выдохнула. Её плечи опустились, и в ту же секунду она раздвинула створки двери. Холодный воздух ворвался в комнату, а за ним — соседка, босая, в накинутом платке.
— У тебя… не осталось куртки? Мужской? — голос её дрожал. Она оглянулась в чёрную ночь, потирая покрасневшие от холода пальцы.
— Моего забирают… Он свою зимнюю брату отдал, когда того увозили…
Мама замерла в замешательстве. Её взгляд метнулся в сторону низенького шкафчика в углу комнаты, затем — на нас, детей. Братик свернулся калачиком, мирно посапывал у меня на руках. Мамины губы чуть дрогнули.
— Кажется, есть одна… Чже О… — прошептала она.
Она отвернулась и поспешила к шкафчику, в котором хранились отцовские вещи — сложенные, пахнущие чем-то родным и давно ушедшим. Открыла дверцу и принялась перебирать.
На секунду она замерла, прижав к лицу серый воротник ватника, будто пытаясь вдохнуть его тепло и удержать хоть что-то от него. Затем молча передала куртку соседке.
Чон Джа взяла вещь, как берут младенца — обеими руками, бережно. Её губы чуть дрогнули.
— Спасибо…
На мгновение в комнате повисла тишина. Только ветер за стеной скребся, будто тоже искал тепла.
Кто тогда знал, что всё обернётся так?
Что в тот же день, когда мама возвращалась домой с пригоршней раздобытого риса, снаряд разорвёт её на части.
В этот миг зёрна взметнулись от взрывной волны и рассыпались по земле, окрашиваясь в алый цвет крови.
Старушка замолчала.
Лишь спустя некоторое время тихо произнесла:
— Война... не вернула их домой. Ни отца. Ни двух братьев.
Наконец они добрались до семейного кладбища на склоне невысокой горы, покрытой сухой травой. Солнце стояло высоко, освещая каждый камень, каждую выцветшую травинку. Старушка медленно поднялась по склону. Водитель остался внизу. Ему казалось, что он наблюдает не просто за женщиной. Перед ним поднималась к могиле целая жизнь.
У склепа Чон Сун Ги расстелила шёлковый платок. Извлекла парёную рыбу, варёный рис, маленькие чашечки с салатами, пару яблок и груш. Всё это она раскладывала медленно и бережно.
Она вставила палочки в рис, налила немного рисового вина в бумажный стаканчик. Присела на подстилку, аккуратно поправила края платка.
— Ну вот, я и приехала, — выдохнула она с облегчением, глядя на гранитную плиту с выгравированными надписями на ханче⁷. — Не ждал? — тихо спросила старушка, вглядываясь в надгробие, будто дед и вправду мог вот-вот выйти ей навстречу. — А я приехала. Не смогла больше.
— Не серчай на меня, старик, — ласково сказала она, — что хозяйство бросила. Да что уж там хозяйство?.. — вдруг вспомнила. — И хозяйства-то у нас давно нет! Невмоготу в этих четырёх стенах, — оправдывалась она перед дедом. — Давят. Сжимают грудь... Не отпускает никак...
— Родили мы с тобой шестерых. Двумя дочерьми и четырьмя сыновьями Бог нас благословил. Одного Господь призвал к себе ещё при тебе... А остальные выросли, разлетелись. У каждого своя тропа. Всё бегут, торопятся... будто за ними гонится кто...
— А помнишь, дед, как ты уехал в Сеул на заработки? Далеко это было, давно... а всё как вчера помню. Больше года тебя не видели. А когда вернулся — с подарками для детей и с юбкой... Ой, с какой юбкой! Красной, нарядной — для меня.
Старушка заулыбалась. В её беззубой улыбке было столько благодарности, столько радости. Глаза её засияли.
— Ох, как же тогда все женщины в округе завидовали мне! «Счастливая ты, Чон Сун Ги!» — только и слышала. А кабы они знали, как я ночами переживала за тебя, не спала... Вернёшься ли ты живым? Увижу ли снова? Всё спрашивала об этом Бога. Каждую ночь молилась — и за тебя, и за детей наших. Всё с тобой поровну делили — и хлеб, и тишину.
— А сейчас посмотри: всё в телефонах сидят, за компьютерами какими-то работают. Слово-то какое мудрёное — «компьютер»! — Она даже повторила его дважды, словно пробуя на вкус. — У нас с тобой тогда вся надежда была на почтальона. Зато душой привязаны были — как иголка с ниткой. На кого ты оставил меня одну?
— Вот всё зовёт невестка наша младшая жить вместе. А как жить? У неё и своих хлопот больше, чем у всех остальных наших детей, вместе взятых. Дети ещё школьники. Не хочу быть обузой ни для кого из них. Пока силы не покинут меня, буду трудиться на рынке и помогать невестке. Она у нас с тобой отдушина, и дети у них ладные, — не без гордости заметила Чон Сун Ги. — Ласковые, добрые, чаще всех забегают, не забывают про меня. А младшенький весь в своего отца пошёл. И походка его, и кудрявые волосы — всё от отца. А смеётся точь-в-точь, как ты, — улыбнулась старушка.
Её лицо зарделось от гордости.
— А ты не беспокойся за нас, — успокаивала она старика. — Возвращаться надо, — внезапно спохватилась, вспомнив, что внизу её ожидает таксист. — Зимой не приеду, а вот по весне, как только зацветут магнолии, буду у тебя. Обязательно! — пообещала она ему и засобиралась в обратный путь.
Собрав посуду в котомку, Чон Сун Ги ещё раз бережно провела ладонью по холодной гранитной плите.
Обернувшись, она заметила одиноко стоявший клён. Оставшиеся на нём листья, подсвеченные яркими лучами солнца, горели алым.
«В цвет юбки», — подумала она.
Один из листьев, прокружившись, одиноко упал к её ногам. Она подняла его. Багряный, с острыми краями, он был похож на вытянутую звезду с небосвода. Бабушка достала носовой платок из кармана, бережно завернула в него лист клёна. Затем аккуратно, боясь помять, спрятала в сумку.
— Спасибо за подарок, — прошептала она старику, сдерживая слёзы.
Уже сидя в автомобиле, на обратном пути в Пусан, она молча смотрела в окно. За стеклом проносились кленовые рощицы, усыпанные красными листьями. Так дед благодарил свою старушку.
Они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли.
Позже, уже дома, он снял куртку, поставил телефон на зарядку и вдруг потянулся к экрану. Несколько секунд задумчиво смотрел на экран, затем набрал номер.
— Мам, ты дома? — спросил он, глядя в тёмное окно. — У нас клены уже покраснели… как любишь ты.
24.10.24
Бусан
Примечания:
¹ Намхэ — Намхэ — уезд в Южной Корее, расположенный на одноимённом острове. Известен живописной природой, традиционными деревнями и морскими пейзажами.
² Конгнамуль (콩나물) — корейское блюдо или гарнир из пророщенных соевых бобов. Чаще всего подаётся в холодном виде с кунжутным маслом, чесноком и перцем.
³ Чигге (찌개) — густой корейский суп или рагу. Существует множество разновидностей чигге, включая кимчхи чигге (с кимчхи), ттокпокки чигге (с рисовыми клёцками), и т. д.
⁴ Омони (어머니) — уважительное обращение к матери на корейском языке. Также часто используется в обращении к пожилым женщинам, выражая почтение.
⁵ Ханбок (한복) — традиционная корейская одежда, отличающаяся яркими цветами, плавными линиями и простотой кроя. Обычно надевается на праздники и особые случаи.
⁶ Мунгунхва (무궁화) — цветок гибискуса, национальный символ Южной Кореи. Название дословно переводится как "вечный цветок", символизирующий бессмертие и стойкость.
⁷ Ханча (한자) — китайские иероглифы, используемые в корейской письменности. В прошлом знание ханча считалось признаком образованности. Сейчас иероглифы используются реже, но всё ещё встречаются в официальных документах, книгах, фамильных надписях и на могильных плитах.
