Аннотация:
Старуха Чон Сун Ги едет на юг, в Намхэ, чтобы проститься со своим мужем. В её руках — скромный узелок с подношениями, в сердце — годы жизни, любви, утрат и одиночества. Через воспоминания, рассыпающееся рисовое зерно, запах старой куртки и тихую беседу у могилы, проступает история не только одной женщины, но и целого поколения.
Рассказ о верности, памяти, заботе и тихом героизме простых людей.
О том, как любовь не умирает. Она просто ждет весны.
Когда снова цветут магнолии.
24.10.24
Бусан
— Алло, это таксопарк? Алло! – в трубке раздался нетерпеливый женский голос с ноткой лёгкого раздражения.
– Да, здравствуйте! – спокойно ответил оператор.
– Вы меня слышите? Алло!
– Да, я вас слышу хорошо. Чем могу помочь?
С другого конца послышались шипение и грохот проезжающих машин. Клиентка сделала паузу в несколько секунд, будто искала более тихое место в уличном пространстве, и продолжила:
– Я хочу заказать такси. Для пожилого человека, – она сбивалась, словно торопилась уложиться в минимальное время. — Это бабушка! Она поедет одна. Туда и обратно. Надо, чтобы таксист привёз её назад, – вздохнув, уже более спокойно и яснее объяснила женщина.
– Хорошо. Время заказа такси? – спросил оператор. – Адрес, пожалуйста, продиктуйте. Где забрать и куда везти клиента?
Женщина продиктовала адреса. Услышав легкие клацающие звуки клавиатуры, ее голос стал более расслабленным, ушли нотки нетерпения и раздражения. Убедившись, что оператор записал все адреса верно, и заручившись, что пришлют не слишком молодого и не слишком старого водителя, клиентка повесила трубку.
За годы работы оператору приходилось сталкиваться с разными людьми и обрабатывать самые разные заказы. Главным в заказах это было время. Время, с которым редко считались и которое редко ценили. О нем забывали во время гнева, в процессе долгих телефонных разговоров, в пустом времяпрепровождении. Время — бесценный ресурс — отдавалось бесплатно или продавалось за бесценок. Но стоило позвонить в таксопарк, как отношение к нему резко менялось! Ценность времени возрастала, как на конных скачках, будто на кон поставлена сама жизнь. Всех интересовало одно: с какой скоростью будет выполнен их заказ. Клиенты торопились, спешили то на поезда, то на самолеты. Но сев в салон автомобиля, успокаивались и забывали о времени, привычно утыкаясь в гаджеты.
Звонок женщины удивил оператора. Этот заказ был не совсем стандартным. Во-первых, финансовой стороной: отдать более трехсот долларов за поездку в две стороны – редкость. С учетом хорошо развитого общественного транспорта стоимость поездки составила бы не более семидесяти долларов. Во-вторых, тронула забота о пожилом человеке. Клиентке было важно, какой водитель повезёт бабушку, чтобы комфорт и безопасность были на самом высоком уровне.
Слишком молодой водитель мог оказаться лихачом, ему было бы затруднительно скоротать время разговорами в пути с пожилым человеком из-за разницы в возрасте. У водителя в почётном возрасте тоже есть риски. На скоростной трассе от него потребуется быстрая реакция. Одинаковый возраст не всегда удача, ведь пожилые люди иногда любят спорить, убеждая в своей правоте. Так рассуждал оператор, вертя в руках ручку. Возможно, в депо звонила дочь, невестка или ближайшая родственница, которой не безразличен этот пожилой человек. Отсюда такие забота и беспокойство. Задав параметры поиска, оператор ждал, когда на экране монитора появятся подходящие кандидатуры водителей. Через несколько секунд всплыли карточки свободных таксистов. С одной из них смотрели добрые глаза. «Вот тот, кто подходит для этой поездки, – улыбнулся оператор и нажал на клавишу, отправляя заказ. — Как приятно, когда всё складывается удачно, – подумал он. — И не пришлось долго ломать голову, кого же отправить!» – Он перепроверил отданный заказ и удовлетворённо закрыл папку на мониторе.
– Алло! Кто это? – Никак не могла понять спросонья, кто на линии. – Это вы, мама?! – наконец уточнила она, окончательно проснувшись.
На будильнике было пять часов утра.
– Доченька, – ласково начала старушка, обращаясь к невестке, – закажи мне такси до Намхэ¹. Хочу навестить нашего отца.
– Намхэ? В пять утра? – удивилась невестка.
– Да, доченька, хочу поехать, – повторила свекровь. В её голосе звучала усталость. – Надо навестить.
– Мама, я не смогу взять отгул, я сегодня работаю. Вы же знаете, какой у меня график… – на автомате ответила невестка, но в голове лихорадочно перебирала варианты, как взять отгул. Причем внезапный.
– Да, доченька, помню. Я поеду одна, – ответила бабушка, опасаясь, что родственница начнёт отговаривать её от поездки.
Она знала, как нелегко после смерти мужа приходится невестке с двумя школьниками.
– Одна?! – опешила сноха. – Даже не думайте! Вас одну, при вашем здоровье?! – она не унималась.
Ей не дано было понять смысла этой спешки. Свекра похоронили три года назад, совсем недавно они все вместе ездили на могилу, почтили память и скосили пожелтевшую траву.
– Вы плохо себя чувствуете?
– Нет, доченька, всё хорошо, – заверила свекровь.
– Хорошо, мама, – сдалась невестка. – Давайте не в пять утра, хотя бы в семь?
– Хорошо, – согласилась пожилая женщина и положила трубку.
Услышав короткие гудки на другом конце провода, молодая ещё раз взглянула на будильник убедиться, что он заведён. Перевернувшись на другой бок, она старалась заснуть, но сон не шёл. «Что же такого произошло?» – мысленно переспрашивала себя Сон Хий (선희). Физическая усталость взяла верх, женщина поворочалась ещё минут пять-десять и уснула.
Сон Хий еле проснулась по будильнику. Устало сев на кровати, она босыми ногами коснулась холодного пола. Он взбодрил, и сонливое состояние как рукой сняло.
«Надо немного подтопить полы, пока дети не проснулись», – подумала Сон Хий. Конец ноября давал о себе знать: значительно похолодало. Счета за отопление, коммунальные услуги и прочие расходы приходили регулярно, а работать приходилось одной. «Вот уже шесть лет прошло после смерти мужа, а всё так же тяжело, как и в первое время после его смерти», – невесело выдохнула Сон Хий.
Окинув взглядом скудные запасы в холодильнике, она достала оттуда кимчхи, пару салатов из морской капусты и конгнамуль² и выставила их на стол. В рисоварке уже был горячий рис. Дети завтракали самостоятельно, без мамы. Перед уходом на работу Сон Хий старалась баловать их чем-то вкусным. Мясо на столе — редкость, его покупали только на праздники или по особым случаям. В обычные дни на столе были неприхотливый чигге³ или яичное суфле, приготовленное на пару. Но сегодня она не успела ничего приготовить. Нужно было заказать такси для свекрови.
Да, не забыть бы забрать у коллеги после работы пекинскую капусту на засолку! Вспомнив об этом, Сон Хий улыбнулась: мысль о том, что в этом году не придётся покупать дорогущую капусту, грела ей душу.
Она вышла на улицу, и холодный сырой ветер ударил ей в лицо. Озябшими руками она достала телефон и стала набирать номер таксопарка.
После разговора с оператором женщина взглянула на часы в телефоне и ужаснулась: она опаздывала на работу. Заметив, что её автобус подъезжает, ускорила шаг к остановке. Очередь на посадку выстроилась большая, но, к удивлению Сон Хий, в салоне для нее нашлось свободное место. Удобно устроившись, она набрала телефонный номер и прижала трубку к щеке:
– Алло, мама, ждите такси, оно подъедет за вами в семь тридцать. Спуститесь заранее, пожалуйста.
Услышав в ответ: «Хорошо, доченька», — и положив гаджет в сумку, она почувствовала полное удовлетворение. Теперь её лицо не выражало озабоченности и испуга, которые были ранним утром, когда раздался телефонный звонок.
Утро у Дже Вона (재원) начиналось как всегда — с сигареты на стоянке, которую он даже не докуривал до конца. Он стоял, прислонившись к капоту машины, и смотрел, как пар от дыхания растворяется в прохладном воздухе. Рядом кто-то громко смеялся в телефон — молодой водитель, наверное, звонил девушке. Дже Вон отвернулся. Он не помнил, когда в последний раз ему просто звонили, без повода — не клиенты, не диспетчер, а кто-то свой, родной.
В навигаторе появился новый маршрут: Намхэ. Он молча кивнул, как будто соглашаясь не с заказом, а с очередным днём. Завёл двигатель. Радио включать не стал.
Он приехал на минут пятнадцать раньше. Вышел из машины, чтобы размять тело и перекурить. В салоне автомобиля он никогда не дымил. Не успев как следует затянуться сигаретой, он заметил, как из подъезда вышла маленькая бабушка. Тяжело перекачиваясь на искривленных от старости ногах, она радостно помахала водителю, давая понять, что такси заказано для неё. Таксист, кивнув в ответ, открыл ей дверь и, прежде чем закрыть, подождал, пока пожилая женщина устроится на заднем сиденье.
Такси спокойно мчалось по скоростной трассе в потоке других машин. Водитель время от времени поглядывал в зеркало заднего вида на мирно спавшую старушку.
Минут через тридцать пути пассажирка проснулась. Зашуршал пакет.
– Сынок, ты извини, что так рано пришлось выйти на работу, – сказала старушка.
– Омони⁴, не стоит извиняться. У меня работа такая: волка ноги кормят, – шутливо отозвался водитель.
В салоне автомобиля было тихо. Мимо пролетали легковушки, обгоняя друг друга; не отставая от них, плавно покачивая боками, лихо мчались груженые грузовики. Из-за высоких гор забрезжил багряно-розовый рассвет. День обещал быть теплым и солнечным. На душе и старушки, и водителя было уютно.
Пожилая женщина напомнила водителю его мать. «Наверное, они одного возраста», — подумал таксист. В памяти всплыли воспоминания детства. Мама бережно будила его, маленького Дже Вона, в школу. В непротопленном доме с утра было ещё холодно, выбираться из теплой, прогретой за ночь постели не очень хотелось. Нежные руки матери с любовью гладили волосы, и она тихим голосом уговаривала:
– Вставай сынок, вставай, родной, в школу пора. Вырастешь, выучишься, станешь большим человеком!
– А каким большим, мама?
– Большим и добрым, – отвечала ласково мать.
И от этих слов на душе становилось легко и радостно. Дже Вон, довольный, садился за стол, быстро завтракал и убегал в школу.
В те далёкие времена тяжело приходилось всем. Его мать наравне с отцом трудилась в поле с раннего утра и до позднего вечера, чтобы прокормить большую семью. События тех лет ярко ожили в его памяти. Он вспомнил яркий, шумный, пестрый праздник. Праздник Урожая, в который он вместе с матерью ходил на ярмарку. Там продавали много сладостей и незамысловатых игрушек. Весело, со свистом на длинных качелях взлетали к небу девушки. Парни под весёлый девичий смех помогали сильнее раскачивать качели. Девушки были одеты в нарядные ханбоки⁵, которые развевались на ветру от каждого движения, превращая своих хозяек в нежные цветки мунгунхва⁶.
Он стоял как вкопанный, наблюдая за этой забавой, и радовался вместе с молодежью. Мама потянула его за руку в сторону от длинных качелей, боясь, как бы ненароком не попал под них.
Рядом шли борцовские поединки, известные как "шириим". Дже Вон с интересом наблюдал за зрелищем, в котором ловкие мужчины демонстрировали свои силы. Кто-то состязался в стрельбе из лука. Народ толкался, протискиваясь к площадке с состязаниями. На мгновение Дже Вон замешкался и потерял мать из виду. Не на шутку испугавшись, он заплакал. К счастью, кто-то из прохожих заметил его и вывел из толпы, усадив на небольшой пригорок, чтобы его можно было легко найти. Прошло всего несколько минут, как вдруг среди толпы он увидел свою маму. Она шла к нему с улыбкой на лице и в руках держала сладкую воздушную вату.
– Сынок, вот возьми! – И протянула гостинец.
Вкус этой ваты – сладкий, тающий – остался с ним на всю жизнь
— Дед приснился мне, сынок, – начала своё повествование старушка, обращаясь, скорее, к самой себе, нежели к водителю. – Молодой, статный. Стоит и молчит с улыбкой в глазах. Потом подошел ко мне, обнял за плечи, заглянул в глаза, как в первую нашу встречу...
Её голос прервался так же неожиданно, как и начался. Пелена воспоминаний заволокла её глаза.
Водитель осторожно, едва заметно направил зеркало заднего вида на пассажирку, чтобы лучше разглядеть её лицо. Погружённая в воспоминания, она бережно перебирала пальцами небольшую котомку, перевязанную шёлковым платком. Её лицо озарилось мягкой улыбкой. Через какое-то время глаза просияли умиротворением и покоем, словно она вновь пережила счастливые моменты. Стараясь не спугнуть хрупкие воспоминания старушки, водитель вёл машину плавно и спокойно.
В тишине, нарушаемой лишь шелестом шин по асфальту и размеренным стуком двигателя, они ехали минут двадцать. Затем старушка продолжила, голос её был тихий, но твёрдый:
– Видно, время моё пришло, сынок. Надо ехать к старику, заждался, видать... Уснуть не могла. Стоит, словно живой… До сих пор его объятия остались на моих плечах. – Вспоминая сон, она коснулась своих плеч, склонила голову, будто и вправду старик обнимает её. – Если бы не расстояние, пошла бы к нему в тот час. Но, ноги... уже не те, что в молодости. – В её словах звучала смиренная грусть. – Еле утра дождалась, нестерпимо стало на душе. Ноет сердце, как кости при ненастье, – с грустью заключила старушка. Она замолчала на мгновение, словно борясь с нахлынувшими чувствами.
- Человека нет... А как скажешь об этом душе? Как объяснишь ей, что всё - позади? Отчего тоскливо, почему не отпускают воспоминания? – вздыхала она, размышляя над вечной загадкой человеческой души. – Тебя уже нет в живых, а ты продолжаешь жить в моих воспоминаниях. Недаром в миру говорят: человек жив, пока память о нём жива. — Чон Сун Ги (정순기) смахнула слезу, предательски скатившуюся по морщинистой щеке. – Мы жили дружно. Конечно, бывало всякое, но никогда дед не гневался на меня. Роднее него у меня никого и не было. Я ведь сиротой осталась после войны… Тяжелое, голодное время.
Вот так-то, сынок.
В её голосе звучала не только грусть по ушедшему, но и благодарность за прожитые годы. За любовь, за детей, за память, которая останется с ней навсегда. Память – это не просто хранилище информации, это нить, связывающая нас с любимыми даже после их ухода. Для неё память о муже — огромное богатство, которое она бережно хранила в своём сердце. Её путешествие к могиле супруга – не просто поездка, а паломничество к святыне, к хранилищу её самых драгоценных воспоминаний. Так размышлял таксист, глядя на хрупкую старушку с глубокими морщинами.
– Омони, не хотите сделать остановку? – поинтересовался водитель, вырвав старушку из пучин воспоминаний, захлестнувших её душу.
– Да, можно, – встрепенулась, как птица в клетке, пассажирка и снова замолчала.
Дже Вон завернул на ближайшую заправочную станцию, которая находилась в отведенной зоне отдыха, расположенной вдоль скоростной трассы. Припарковав машину, он помог выйти пожилой женщине. Она медленно, с трудом передвигаясь, направилась в сторону туалета. Дже Вон, перекурив и выпив кофе, вернулся к машине. Вскоре подошла и старушка, и они тронулись дальше.
Водитель выехал на большую трассу, перед его взором предстали высокие горы, всё ещё пышные зеленные шапки которых были покрыты голубой сизой дымкой. Дороги вились серебряной змейкой и исчезали где-то за невидимым горизонтом.
Оставшуюся часть пути они проехали в молчании, прерываемом лишь шумом движущегося автомобиля и редким шорохом рук старушки, поправляющей свою котомку с церемониальными яствами. Водитель чувствовал на себе тяжесть невысказанного, чувство причастности к чему-то глубоко личному и интимному. Он понимал, что его роль в этой поездке выше, чем простая перевозка пассажира.
— Ту ночь… последнюю, — старушка подняла взгляд и замолчала на миг. — Я не смогу забыть её, — добавила она тихо, бережно поправляя на коленях свою котомку.
— Мне тогда было, может, лет одиннадцать, когда началась война. Отец и два старших брата ушли на войну.
Однажды глубокой ночью — или, может, под самое утро, когда вся деревня ещё спала, кто-то яростно застучал в дверь. Я проснулась. Деревянная створка дрожала от ударов, казалось, вот-вот слетит. Сразу стало холодно. Не от воздуха — от страха. Мама быстро поднялась с постели. Она осторожно подошла к двери, прислушиваясь к звукам снаружи. Услышав, как младший братик захныкал, она резко обернулась. Увидев мою лохматую голову, вылезшую из-под одеяла, беззвучно показала она губами:
— Тсс…
И взглядом велела мне взять братика к себе.
Я подползла ближе и обняла его.
Мама задержала на нас взгляд — быстрый, тревожный. В этих глазах мелькнуло что-то страшное: а что, если с ней что-то случится? Кто нас защитит? Кто нас унесёт отсюда, если вдруг начнётся худшее?
А стук всё не утихал. Упрямый, злой. Как будто за дверью стояло само горе и требовало впустить его.
И вдруг — голос. Женский, с хрипотцой.
— Ен Сук! Это я, Чон Джа! Открывай, быстро!
Мама облегчённо выдохнула. Её плечи опустились, и в ту же секунду она раздвинула створку двери. Холодный воздух ворвался в комнату, а за ним — соседка, Чон Джа, босая, в платке, накинутом на ночную одежду.
— У тебя… не осталось куртки, мужской? — тревожно потирая замёрзшие руки, спросила Чон Джа. Голос её дрожал.
— Моего забирают, — почти шёпотом добавила она, смахивая слезу. — Он свою зимнюю брату отдал, когда того увозили…
Мама замерла в замешательстве. Её взгляд метнулся в сторону низенького шкафчика в углу комнаты, затем — на нас, детей. Братик свернулся калачиком, мирно посапывал у меня на руках. Мамины губы чуть дрогнули.
— Кажется, есть одна… Чже О… — прошептала она.
Она отвернулась и поспешила к шкафчику, в котором хранились отцовские вещи — сложенные, пахнущие очень родным и исчезнувшим. Открыла дверцу и принялась перебирать. На секунду она замерла, уткнувшись лицом в серый воротник ватника, будто хотела вдохнуть его тепло, задержать в себе хоть что-то от него, и только потом молча передала куртку соседке.
Чон Джа взяла вещь, как берут младенца — обеими руками, бережно. Её губы чуть задрожали.
— Спасибо… — только и сказала она.
На мгновение в комнате повисла тишина. Только за стеной в ночи скрипел настойчивый ветер, будто тоже искал защиты.
Кто тогда знал, что всё обернётся так?
Что в тот же день, когда мама возвращалась домой с пригоршней раздобытого риса, мимо пролетавший снаряд разорвёт её на части.
В этот миг белые зёрна подпрыгнули от взрывной волны и рассыпались по земле, окрашиваясь в алый цвет крови.
— Война… не вернула их домой: ни отца, ни двух братьев, — выдохнула старушка, словно вновь проживая ту потерю.
Она замолчала. Руки её легонько дрожали на коленях, пальцы неосознанно сжимали край шёлка от котомки, будто и в ней хранилось что-то от тех лет — от той ночи, от ватника, от белого риса, ставшего красным.
Наконец они добрались — до семейного кладбища, что раскинулось на склоне невысокой, покрытой сухой травой горы. Солнце стояло высоко, освещая каждый камень, каждую выцветшую травинку. Старушка медленно поднялась по склону. Водитель остался внизу. Ему казалось, что он наблюдает не просто за женщиной, а за чем-то большим: историей, за целой прожитой жизнью, за прощанием.
У склепа Чон Сун Ги расстелила шелковый платок. Извлекла из котомки простую еду: пареную рыбу, варёный рис, маленькие чашечки с салатами, пару яблок и груш. Всё было уложено с особой бережностью — с уважением к традиции и к тому человеку, чью память она приехала почтить.
Она вставила палочки в рис, налила немного белого вина в бумажный стаканчик. Присев на подстилку, аккуратно поправила края импровизированного стола.
– Ну, вот я и приехала, – выдохнула с облегчением, глядя на гранитную плиту с выгравированными надписями на ханче⁷. – Не ждал? – тихо спросила она, вглядываясь в надгробие, будто дед должен вот-вот выйти оттуда. – А я приехала. Не смогла больше.
– Не серчай на меня, старик, – ласково сказала она, — что хозяйство бросила. Да что уж там хозяйство?! – вдруг вспомнила. — И хозяйства-то у нас давно нет! Невмоготу в этих четырех стенах, – оправдывалась она перед дедом. – Давят. Сжимают грудь, а по вечерам грусть, тоска одолевает. Как спрут: обовьёт, стиснет, и не отпускает — холод оставляет внутри, – выговаривала она, утирая слёзы с уставшего лица.
— Родили мы с тобой шестерых. Двумя дочерями и четырьмя сыновьями Бог нас благословил. Одного Господь призвал к себе, ещё при тебе... А остальные выросли, разлетелись. У каждого из них своя тропа. Всё бегут, торопятся... будто за ними кто гонится...
— А помнишь, дед, как ты уехал в Сеул на заработки? Далеко это было, давно — а всё как вчера помню. Больше года тебя не видели. А когда вернулся — с подарками для детей, и с юбкой… Ой, с какой юбкой! Красной, нарядной — для меня. Старушка заулыбалась. В её беззубой улыбке было столько благодарности, столько радости! Её глаза засияли: — Ох, как же тогда все женщины в округе обзавидовались мне: «Счастливая ты, Чон Сун Ги!» — только и слышала. А кабы они знали, как ночами переживала за тебя, не спала… Вернёшься ли ты живым? Увижу ли снова? — не переставала спрашивать Бога. Каждую ночь молилась — и за тебя, и за детей наших. Всё с тобой поровну делили — и хлеб, и тишину.
А сейчас посмотри: все в своих телефонах сидят, за компьютером каким-то работают, – делилась она. — Слово-то какое мудрёное — «компьютер»! – Она дважды повторила его, удивляясь, чтобы оно значило. — У нас с тобой тогда, кроме писем от почтальона, других средств связи и не было! Зато душой привязаны были, как иголка с ниткой. На кого ты оставил меня одну? – вопрошала она старика.
— Всё зовет невестка наша младшая жить вместе. А как жить? У неё и своих хлопот больше, чем у всех остальных наших детей, вместе взятых. Ее дети — школьники. Не хочу быть обузой ни для кого из них. Пока силы не покинут меня, буду трудиться на рынке и помогать младшей невестке. Она у нас с тобой отдушина, и дети ладные у них получились, – не без гордости отметила Чон Сун Ги. — Ласковые, добрые, чаще всех забегают, не забывают про меня. А младшенький весь в своего отца пошёл, и походкой, и такие же кудрявые волосы. А смеётся точь-в-точь, как ты, – мило улыбнулась старушка. Её лицо зарделось румянцем от гордости.
– А ты не беспокойся за нас, – успокаивала она старика. – Возвращаться надо, – внезапно спохватилась, вспомнив, что внизу её ожидает таксист. – Зимой не приеду, а вот по весне, как только зацветут магнолии, буду у тебя. Обязательно! – пообещала она ему и засобиралась в обратный путь.
Собрав посуду в котомку, Чон Сун Ги еще раз бережно провела ладонью по холодной гранитной плите. Обернувшись, она заметила одиноко стоявший клён. Оставшиеся на нём листья, подсвеченные яркими лучами солнца, горели алым — в точности как та юбка.
«В цвет юбки», — подумала она.
Один из листьев, прокружившись, одиноко упал к её ногам. Она подняла его. Багряный, с острыми краями, он был похож на вытянутую звезду с небосвода. Бабушка достала носовой платок из кармана, бережно завернув в него лист клёна. А затем аккуратно, боясь помять, спрятала в сумку.
— Спасибо за подарок, – прошептала она старику, сдерживая слёзы.
Уже сидя в автомобиле, на обратном пути в Пусан, она молча смотрела в окно. За стеклом проносились кленовые рощицы, усыпанные красными листьями. Так дед благодарил свою старушку.
Всю дорогу таксист и старушка не проронили ни слова. Каждый был погружён в свои мысли.
Для водителя это была не просто поездка. Это было путешествие в мир другого человека, в мир памяти, любви и печали. И хотя он ничего не знал об этой пожилой женщине, но чувствовал её боль, слышал безмолвную речь одиночества, понимал глубину её печали и необходимость совершенного ритуала.
Эта поездка для него стала не просто работой, а частицей человеческого сострадания, бесценным опытом глубокого понимания. И он уже не был просто таксистом, перевозящим пассажиров. Он стал частицей этой истории, этой утраты, этой любви.
Позже, уже дома, сняв куртку и поставив телефон на зарядку, он вдруг потянулся к экрану. Несколько секунд задумчиво смотрел на экран, затем набрал номер.
— Мам, ты дома? Просто хотел услышать твой голос, — сказал он, глядя в тёмное окно. — У нас клены уже покраснели… как ты любишь.
Примечания:
¹ Намхэ — Намхэ — уезд в Южной Корее, расположенный на одноимённом острове. Известен живописной природой, традиционными деревнями и морскими пейзажами.
² Конгнамуль (콩나물) — корейское блюдо или гарнир из пророщенных соевых бобов. Чаще всего подаётся в холодном виде с кунжутным маслом, чесноком и перцем.
³ Чигге (찌개) — густой корейский суп или рагу. Существует множество разновидностей чигге, включая кимчхи чигге (с кимчхи), ттокпокки чигге (с рисовыми клёцками), и т. д.
⁴ Омони (어머니) — уважительное обращение к матери на корейском языке. Также часто используется в обращении к пожилым женщинам, выражая почтение.
⁵ Ханбок (한복) — традиционная корейская одежда, отличающаяся яркими цветами, плавными линиями и простотой кроя. Обычно надевается на праздники и особые случаи.
⁶ Мунгунхва (무궁화) — цветок гибискуса, национальный символ Южной Кореи. Название дословно переводится как "вечный цветок", символизирующий бессмертие и стойкость.
⁷ Ханча (한자) — китайские иероглифы, используемые в корейской письменности. В прошлом знание ханча считалось признаком образованности. Сейчас иероглифы используются реже, но всё ещё встречаются в официальных документах, книгах, фамильных надписях и на могильных плитах.
