- Урсула?! - пока оторопевшие девушки наблюдали, как беспомощно падает их поражённый соратник, скрипучим, по-детски обиженным, голосом обозначился специальный английский разведчик (одной секундой назад он, подлый, пришёл в себя и капризно затребовал немедленной помощи). - Сними уже, наконец, с меня те дьявольские браслеты: они на запястья изрядно надавливают.
- Потерпишь, изнеженный, чванливый островитянин, ничего с тобой не случится, - испытывая к высокородному коллеге (хотя, возможно, потенциальному конкуренту?) неприкрытую неприязнь, командирша сборной иностранной команды ответила и грубовато, и назидательно, - сумел беспечно попасться – умудрись спокойно расплачиваться.
Пока вражеские руководители выясняли межличностные, неприкрыто недовольные, отношения, Алексеев, неосторожно падая, не успел ещё коснуться наваленного лесного ковра, а к нему уж подбегала участливая напарница, беззаветно, всей душой, ему преданная. Она поймала его почти у самой земли, но… удержать не смогла и грузно рухнула вместе с ним. Упали они на не перегнившую с прошлого года игольчатую труху, поднимая вокруг изрядное количество крупного осеннего сора да вешней, мелко удушливой, пыли. То ли от неприятного смрада, то ли от искреннего, до боли нестерпимого, горя, горемычная сослуживица, зажимая повреждённую артерию указательным пальчиком, уткнулась умиравшему товарищу в широкую грудь – и истерически зарыдала. Она сожалела и безмерно и искренне, и всесторонне и обреченно, и яростно и истошно. Не приходило ей на сокрушённый, напрочь подавленный, разум ничего из пережитых раньше незначительных разногласий, нет! Сейчас она думала о том геройском поступке, непостижимом и исключительном, да просто товарищеском, когда любезный соратник не бросил её в трудную, насмерть губительную, минуту, не оставил на произвол зловещей судьбы, а быстро примчался, самоотверженный, на скорую помощь… тем самым и поплатился.
Постепенно мужественный дух покидал бесстрашное тело, доблестное и честное, храброе и отважное… Как бы Шарагина не старалась, как бы не давила на порванный кровеносный сосуд и как бы мучительно не страдала, добродушные глаза учтивого, всегда услужливого, приятеля медленно закатывались за верхние веки. Наружу, на внешнее обозрение, выставились лишь одинаковые, мертвенно безжизненные, белки; они заставили сострадательную девчушку убиваться гораздо сильнее. Последним высказыванием, сказанным через великие, просто невыносимые, муки, стало не жалобное стенание, не унизительный крик о помощи, а напутственное, сказанное от чистого сердца, слово. Умиравший Палыч решил оставить в незабвенной памяти, бессмертной и благодарной, дословно следующее:
- Не плачь, Владислава, по мне, скорбящая, не горюй: я ухожу и просто, и с настоящим достоинством – умираю не бесславно, всеми покинутый и никому вообще не нужный, а с воинской честью, убитый в неравном бою, сражаясь за нашу Великую, Славную, Российскую Родину. Прощай моя верная, неизменная спутница, не печалься по мне впоследствии – и не вздумай бездумно кручиниться! Что лучше? Воздай-ка нашим отъявленным недругам, паршивым и подлым, паскудным и гнусным, по всем и поганым, и вероломным заслугам… - последнюю фразу он выдавил еле-еле, нашёптывая в самое ухо, а едва лишь договорил, тут же испустил неукротимый, мятежный дух, до смертного одра́ не пожелавший мириться с неправомерной несправедливостью.
- Хватит здесь жалкие нюни уже распускать – болотистую местность лишний раз наводнять! - применяя непристойную, зло саркастическую, иронию, ёрничал английский специальный агент; с помощью угодливого украинца Ляйненко он только что, горделивый, напыщенный, поднялся с земли и стоял теперь, чуть ранее опозоренный, чувствуя себя намного увереннее, более чем по-хамски наглее. - Ох, ох, ох… А, ха, ха. Смотрите, как здесь, в постылой России, друг по друженьке горестно убиваются – того и гляди, и я вместе с ними плаксиво расчувствуюсь?
Обуявшись бешенной, но и бессильной яростью, Лиса едва-едва сдерживалась, чтобы не вцепиться британскому лорду прямо в вельможную английскую глотку; но… аристократическую спесь осадила не кто иная, как вражеская сподручная.
- Господин майор! - капитан морской пехоты ВМС США говорила отрывисто, резко, напористо – тоном, не подлежавшим сомнению. - Заткнитесь! Надо уважать отважных людей, какие храбро идут на верную гибель и какие самоотверженно умирают за почитаемо любимую Родину. Потрудитесь не гнушаться над героическим человеком, бесстрашно пролившим кровь: он мужественно скончался и с воинской честью, и с солдатским достоинством. У вас есть ровно четыре минуты! - взглянув на наручные часики (словно засекая отведённое время?), американская командирша отдавала неоспоримое приказание, отнесённое уже к страдавшим соратницам. - Чтобы пристойно проститься, а потом, извините, придётся вам проследовать с нами.
Хотя она и ненавидела американскую диверсантку всем пламенным сердцем, и презирала всей безграничной душой, но после сострадательного высказывания, и волевого и чувственного, Юла взглянула на непримиримого, смертельного недруга с немой благодарностью. Но что же Шарагина? Она как будто бы ничего не слышала: настолько стенавшая сослуживица, потерявшая бесценного друга, близкого и душевного, надёжного и испытанного, погрузилась в бескрайнее, поистине безутешное, горе. Она всю оставшуюся часть дня так бы и прострадала, но отведённый недолгий период пролетел как единственное мгновение; а значит, надлежало исполнять поступившее от врага категоричное указание. Чтобы дополнительно не затягивать, капитан морской пехоты недвусмысленно, жёстко и грубо, распорядилась:
- Всё! Хватит воинских почестей – пора вернуться к первостепенной задаче и приступить к основной, обозначенной на исполнение, цели. Хватайте обеих лазутчиц, - отданная команда относилась к беспрекословным единомышленникам, - возвращаемся обратно, на секретную базу.
Исполняя категоричное приказание, майор английской разведки и неизменный Ляйненко бросились напрямую к Шарагиной, бесцеремонно подхватили под белые рученьки и, довольные, потащили по протяжённому дремучему лесу. Лисину окружило не менее шести здоровенных мужланов… Но! Горделивая и неприступная, пошла она с ними сама, без принудительного воздействия. Тем временем полицейская, до глубины души возмущённая, беспрестанно брыкалась, отчаянно билась, остервенело кусалась – словом, любыми путями пыталась вырваться, а заодно и причинить ненавистным противникам как можно большие повреждения. Пришлось её предусмотрительно вырубить. Жёсткую операцию взял на себя не кто иной, как специальный агент секретной английской службы МИ-6; он продемонстрировал приобретённые навыки, эффектно ударив в затылочную часть черноволосой головушки. Незавидная участь «переносить безвольное тело» выпала подручному украинцу, отъявленному «ушисту» Михайло Ляйненко.
Нетрудно догадаться, обеих девушек поместили в зловещей лаборатории, внутренним видом похожей на истинную кунсткамеру. Непоседливую Юлу попрочнее приковали всё к тому же железному стулу, надёжно прибитому к бетонному полу. Для бессознательной участковой выделили участок углового пространства, где, крепко связанную по нежным рукам и чу́дным ногам, её бросили прямо так, легонько прислонённую к обшарпанной стенке. Потом вражеские диверсанты всем основным составом ушли (видимо, после незапланированных событий им требовалось по новой скоординироваться?), оставив на охране лишь одного вооружённого человека – всё того же обезличенного наёмника, прикрытого разнотонной маской, а совсем недавно отменно избитого. Второго, полностью обездвиженного, хотели вначале попросту пристрелить, а мертвое тело бросить, но после, из милосердия, сжалились, и притащили в санитарное помещение, и обеспечили сносным, более-менее нормальным, уходом. «От него проворные «стервы», уж точно, не убегут, - предполагая неизувеченного «бандеровца», сказала тогда Урсула, а следом порезче скомандовала: - Остальные, в том числе и своевольный Джо Зе́лен, отправляются вслед за мной! Нам срочно требуется кое-чего обсудить, важное и ответственное, не терпящее никаких отлагательств». Последние слова она говорила шёпотом, едва-едва слышно, предназначая их исключительно для себя. В её неглупом мозгу созрел грандиозный, если не гениальный план, который она торопилась претворить в реальную жизнь, сомнительную действительность, то ли частично раскрытую, то ли и вовсе… всецело проваленную.
Отсутствовали иностранные диверсанты не долее сорока минут, а вернулись возбуждённые, довольные, готовые к непристойному развлечению. К моменту их беззаботного появления Владислава пришла в себя и, вспоминая недавнее происшествие, ужасное и трагичное, безостановочно горевала да молча, не издавая ни малого звука, обливалась крупными, как бриллианты, слезами, горючими и жгучими, непроизвольными и бессильными. Но?! Бесчеловечная судьба, видимо, приготовила и ей, и шестнадцатилетней плутовке, испытание гораздо суровее, отвратнее и жесточе! О тех паскудных, напрочь поганых, замыслах, что существовали у грязных боевиков, стало известно сразу, едва лишь появились напыщенные наёмники. Однако странно? С ними не было их белокурой командующей, зато чванливый британский разведчик заменял её вовсе неплохо. Пользуясь хорошим случаем и от имени всей сборной диверсионной группы, он возложил на себя непререкаемые командные полномочия.
- Ох, ох, ох, - начал сэр Зелен в обычной манере и состроив ехидную мину, - а кто это у нас здесь? Неужели те самые лазутчицы, «поганенькие шпионки», что умудрились одного покалечить и как следует наподдали второму? Ох, и странный у них сейчас вид: покорный, непрезентабельный, почти отрешённый.
- «Хрен» тебе с горчичным маком, прокля́тый английский ублюдок! - злобно, едва не остервенело выкрикнула Юла, а для пущей убедительности ещё и хорошенечко дёрнулась (горевавшая соратница вдруг перестала угнетённо расплакиваться и приготовилась ответить примерно чем-то похожим). - Никогда – слышишь!!! – никогда я не покорюсь! Дай только выбраться – и тогда ты узнаешь меня во всей моей мстительной красоте, и – как не скажет один мой отличный знакомый – «по полной программе»!
- Как раз последнее пожелание, дерзкая русская, исполнить никак не получится, - придав высокомерной физиономии наигранно удручённое выражение, чопорный лорд выглядел, ну! очень довольным. - Почему? Во-первых, вначале вас будут жестоко, немилосердно пытать, пока вы доподлинно не расскажете: кто ещё знает про наше «сверхзасекреченное» убежище?.. - внезапно мистер Зелен осекся, а следом, неприятно сморщившись, зачем-то добавил: - По крайней мере, так распорядилась наша главная, капитан морской пехоты ВМС США…
Он хотел прибавить оправдательный комментарий, способный поднять его саксонскую значимость, типа «я придерживаюсь того же мнения»; но… его оборвала вторая красавица, не менее пылкая, да ещё и возвратившая душевное равновесие.
- Где белокурая тварь сама?! - Шарагина высказывала вполне нормальное мнение; она попыталась пошевелиться, но крепкие путы позволили лишь ненамного подвинуться. - Или что, настолько считает себя благородной, что поручает всю грязную работу мелким, зато угодливо послушным вассалам?
Словесный укол нанёсся ма́стерски и чётко достиг назначенной цели, кичливой и спесивой, амбициозной и своенравной. Реагируя на явное оскорбление, британский разведчик состроил презрительную гримасу, приблизился к дерзновенной, совокупно бесстрашной, особе и грубым офицерским ботинком пнул её прямо… в лицо, неотразимое и красивое. Очевидно, чванливая аристократичность являлась у него простой повседневной маской, неплохо маскировавшей подлинную натуру, подлую и пакостную, дрянную и скотскую; сам же сэр Зелен не гнушался никакими подлыми, не принятыми в порядочном обществе, методами. От мощного удара, нанесённого по миловидной мордашке, лопнула нежная скулова́я кожа; из поверхностной раны неспешно заструилась багряная кровь, что предотвратило образование неприглядной, едва ли не отвратительной гематомы. Несмотря на безотчётные слёзы, выдержала Владислава грубую зуботычину на редкость достойно – не показала ни затаённого страха, ни как невыносимо ей больно. Она собрала всю непреклонную волю, и, не желая показаться презренной трусихой, злобно плюнула в сторону английского выродка, и попала не просто куда-то, а напрямую в вельможное, пренебрежительное лицо. Жутко, страшно, чудовищно окровавленная (ещё с того момента, когда самозабвенно убивалась по доброму сослуживцу, рано почившему и предательски убиенному), Шарагина выглядела ужасно, грозно, до дрожи зловеще. Не выдержав взора отважного, сплошь его презиравшего, перепуганный спецагент схватился за личное боевое оружие, а именно штатный семнадцатизарядный пистолет L131A1; его он поднёс вплотную к черноволосой головушке. Хотя русская пленница не представляла никакой конкретной опасности, зато какой-то незримой, непередаваемой на словах, энергетикой заставила британского офицера тревожно напрячься, легонечко задрожать. В лихорадочной тряске и брызгая обильной слюной высокородный сноб пригрозил немедленным выстрелом:
- Молчать, противная российская «сучка»! Я давно намереваюсь тебя, «поганая стерва», прикончить, ещё с того момента, когда ты, стоя возле «вашего», - предполагалось «неждановского», - полуразрушенного строения, стала строить конкретизированные догадки и попыталась направить полицейское расследование по верному направлению. Как же я убеждал Урсулу, что тебя необходимо убить нормальным, не раз испытанным, способом, – взять да снайперскую пулю пустить в бесстыжий, но любознательный глаз. Не-е-ет! Ей потребовалось насладиться феерическим, драматично театральным, эффектом и натравить на тебя экспериментальных животных – злобных, кровожадных, безудержных крыс. Что в итоге случилось? Я как будто бы всё предвидел: во-первых, мы и тебя, везучая «тварь», благоразумно не истребили; во-вторых, лишись доброй тысячи высокоорганизованных злыдней; в-третьих, сами оказались в ситуации печальной, если пока и не провальной, то к чему-то такому близкой. Чего-то я слишком разговорился? Пора заканчивать – ненавистная русская, тебя убивать!
- Будь ты проклят, поганый английский ублюдок! - ожесточённо крикнула Владислава прямо в чопорную физиономию и ещё раз остервенело плюнула обильной кровавой слюной.
Вторая участница, смотревшая на гнусного негодяя не менее презрительным взглядом (но только не прямиком, а с левого боку), не захотела в тревожную, если не окончательную минуту оставаться хоть сколько-то в стороне (считавшейся непристойной, трусливой и гадкой), а наполняясь невыразимой отвагой, озлобленной неприязнью, решительно заорала:
- Не смей её даже тронуть!!! Вот-вот придёт Оксана – и тогда, мерзкий выродок, тебя ничто уже не спасёт!
