— Тебе не кажется, что это пахнет чужими духами? — Я смотрю ей в глаза, крепко, будто сверлю насквозь.
Она моргает — один, два... делает вдох.
— Какие еще духи, Ваня? Ты опять начинаешь...
— Начинаю? — смеюсь. — Ты не заметила, Лен, я уже давно не "начинаю". Я давно все понял. Мы сколько с тобой? Двадцать лет вместе. А я вчера впервые собирал твои волосы с чужой рубашки. Скажи честно: он того стоил?
Секунда тишины кажется целой вечностью. На плитке падает капля — чай, или слеза, понять трудно.
— Вань, давай не будем… — голос дрожит, этот её старый приём.
Я подхожу ближе, нависаю.
— Не будем? Или не хочешь рассказывать, сколько это длилось? Неделя? Месяц? Или всё это время, Лен?
Она не выдерживает — кладет руки на стол, прячет лицо.
А мне хочется выть. Ну не могу понять — за что? Ради кого?
Но вместо этого я сажусь напротив и говорю тихо, глухо:
— Значит так. Всё, что ты сделала со мной за спиной, — я сделаю с тобой в лицо. Один к одному. Я обещаю, Лен.
С этого мгновения началась другая жизнь. Где я перестал быть тем, кем был. Теперь мне важно, чтобы Лена почувствовала всё… всё, что чувствовал я.
***
Электрический чайник жужжит на кухне, а в голове у меня будто кто-то рвёт занавески. И душно, и пусто — такого не ощущал даже в тот год, когда отец умирал. Так бывает, когда на тебя смотрят близкие глаза… и ты вдруг понимаешь: ты — чужой. Остался ни с чем.
Лена сидит напротив, скрюченная, сжалась вся. Волосы — растрёпаны, глаза — покраснели. Я бы пожалел, если бы не вчерашний вечер.
Вчера она пришла поздно. Запах — резкий, жёсткий, чужой. Блузка чуть с плеча, шаг весёлый. Только я не идиот — сразу понял. Или догадывался раньше? Может… только мы всегда закрываем глаза. А потом…
— Ваня, я устала. Давай не сегодня… — тихо так, будто я — четверо детей, а не муж.
— А когда, Лена? В субботу у тебя, говорят, «вечеринка коллег» снова? —
— Ваня!
Я смотрю на неё… почти по чужому.
— Я был дураком, знаешь? Любил тебя, как мог. Теперь всё кончено.
Она начинает шептать:
— Не всё так… Я не хотела… Всё само…
— Само? — хмыкнул. — Само ничего не бывает, Лен. Я до сих пор не понимаю: его знал я? Ты с ним давно? Или я — просто фон? Декорация. Удобный и молчащий.
Руки дрожат. Поднимаю чашку — проливаю. Ленка резко вздрагивает, потом бросается к раковине, как в старые добрые — когда мы ещё неслись в жизнь, не замечая боли.
— Не уходи, хорошо? Я не знаю, как так вышло, Ваня… Прости. Это глупо…
Я смеюсь — горько, почти с ненавистью:
— Прости? После двадцати лет, что ты мне «варила борщ да гладила рубашки»? За это-прости? Не смеши.
В эту секунду я понимаю, что прежний я — умер. Навсегда.
***
Если б знали люди, как это: просыпаться утром, видеть привычный потолок… и больше не знать, кто лежит рядом.
После её признания прошла неделя. Лена ходит, как тень. Делает всё автоматом: варит кофе, смотрит телевизор, даже пытается ласково улыбаться. Но я уже не реагирую так, как раньше. Я вообще стараюсь не смотреть на неё — больно, стыдно, мерзко. Друзья звонят, зовут в баню — я отказываюсь. Да и зачем? Всё — будто через вату.
Однажды сестра приходит в гости. Смотрит на меня, как на потерянного ребёнка.
— Ваня, ты что с лицом?
— Всё нормально, Катя. — отмахиваюсь, не хочу ни с кем говорить.
— Не ври мне, пожалуйста… — Она садится рядом. — Это из-за Лены?
Я молчу долго. И тут вдруг всё срывается.
— Она мне изменила, понимаешь! Два года, говорит, встречалась… ДВА ГОДА!
— О, Господи… —
— Я не знаю, что делать, Катя. Просто не знаю…
С сестрой можно, но всё равно — стыдно как-то, будто это со мной что-то не так.
— Вань, ты не должен её жалеть. Не прощай! Только не прощай… —
— А я и не собираюсь, — тихо отвечаю.
***
Осознание того, что ничего не будет, как раньше — давит внутри, будто два кулака сдавили лёгкие. Лена пытается вернуть ласку, уговаривает говорить, молчит длинными вечерами… Но у меня что-то щёлкнуло. Как перещёлкнул тумблер: ты больше не тёплый, не свой.
Пару дней я уезжал — в старый дом в деревне, где давно не был. Там… странно. Как будто и не было никакой измены, семьи, вообще жизни городской. Но это короткий отдых, нельзя спрятаться навсегда.
Возвращаюсь — Лена снова встречает меня на пороге.
— Вань, давай поговорим…
— Не хочу.
— Хорошо, хоть поешь…
Она накрывает на стол: блинчики, сыр, кофе. Всё как люблю. Но я понимаю — это не забота, а откуп. Пустота.
Я сажусь, смотрю на неё:
— Я думал, что ты моё всё. А оказалось… — потерялся с мыслями.
Она всхлипывает.
— А я думала, что смогу жить на два мира… Простишь ли когда-нибудь?
Я смотрю в окно.
— Нет, Лена. Не прощу.
В ту ночь я впервые составил список её «друзей»… и придумал план.
***
Всё началось с мелочей. Я стал оставлять её одну при гостях: шутил, что «Лене муж изменяет, будьте осторожны». Гости смеялись — не понимали, думали, прикалываюсь.
Потом начал возвращаться поздно, не говоря где был. Лена психовала, звонила, писала сообщения.
— С кем ты ходишь?
— Откуда такие духи?
— Почему не ночевал дома?
Я отвечал сквозь зубы:
— Я повторяю твои трюки, милая. Вдруг это весело?
Тут уж она фыркала в трубку, слёзы на голосе — а я, между прочим, наслаждался. Понимаешь, внутри разливалось что-то мерзкое, но сладкое: наконец-то она почувствовала, что значит быть "на моём месте".
Сестра однажды спросила:
— Ваня, может расслабься уже? Зачем ты себя мучаешь?
А я лишь усмехался — знал: я не отпущу её просто так. Пусть узнает: измена — это не только "переспать". Это медленно терять всё — уважение, опору, свой уют, родную душу.
***
Теперь, спустя месяц, Лена не узнаёт себя. Утром — я ухожу, не попрощавшись. Вечером — прихожу, иду прямиком в кабинет, сажусь за свой ноутбук. Даже телевизор мы смотрим в разных комнатах. Даже когда "случайно" встречаемся в ванной — молчание, как канат натянутый.
Из дома однажды пропали её любимые книги — я отдал их в библиотеку, молча. На её день рождения не подарил ничего, только записку: "А за что?"
Она даже не плакала. Только посмотрела на меня, как на пустое место.
И тут я понял — месть только началась…
***
Прошла ещё неделя. Второй месяц после «того самого разговора». Жизнь дома превратилась в путь по битому стеклу: каждый шаг — боль, каждый взгляд — упрёк.
Я вставал раньше Лены, уходил на работу — иногда даже не пил кофе. Она еще спала или просто делала вид, что спит. Мы стали, как два незнакомца, живущих под одной крышей.
Иногда подолгу смотрел на её фотографию на старом комоде: лет двадцать назад, на свадьбе, она смеялась, растерянная и счастливая, с букетом в руках... Та Лена совсем исчезла.
Я начал вести себя иначе. Без криков, без скандалов — но хладнокровно, методично.
Однажды она попросила меня помочь с машиной:
— Ваня, у меня опять эта лампочка горит… — неуверенно.
— Спроси у своего Сергея. Или кто у тебя теперь, Лена? —
Даже не обернулся. Слышал только её тяжелое дыхание.
— Почему ты такой стал, как будто не человек?.. — бросила в спину.
Я не ответил.
***
В тот вечер я специально задержался на работе. Лена писала в мессенджерах короткие, будто деловые, сообщения:
— Будешь ужинать?
— Где ты?
— Мне страшно одной ночевать…
Я не отвечал. Просто не хотел быть в этом доме. Просто не мог.
Задержался у Олега — моего друга ещё со школы. Он понимал меня без слов. Сидим, молча, на кухне, курим.
— Ну как, решил, что делать будешь? — спрашивает.
Я только хмыкаю.
— Думаю. Хочется, чтобы она пожалела.
Олег щурится:
— А тебе полегчает? Ну… после, если совсем её раздавишь?
Я не сразу смог ответить. Долго тупо глядел на потёкшую кружку с чаем.
— Не знаю, Олежка, не знаю... Но не могу простить — иначе перестану себя уважать.
Он вздыхает:
— Главное, не потеряй себя совсем, брат. Месть — штука жёсткая. Пожрёт и тебя.
***
Следующим шагом я занялся публичной стороной её жизни. Она всегда гордилась работой в местном культурном центре. Там все свои, всех знают. Я осторожно начал вбрасывать "новости" в коллектив: то через старую знакомую, то якобы случайно разговаривая на парковке с её коллегой.
— Слышал, Лена ваша с кем-то закрутила…?
Кто-то издалека посмеётся — мол, слухи, а кто-то и запомнит. Через пару недель дошло и до неё.
Дома Лена смотрела на меня с испугом:
— Это ты пустил этот слух?
Я пожал плечами:
— А что? Неприятно, да?
Она будто сжалась, стала меньше ростом.
— У меня из-за этого проблемы на работе, Ваня…
— Ты не боялась, когда мне делала больно.
— Мне и так плохо… Ты хочешь меня добить?!
— Я хочу, чтобы ты ПОНИМАЛА!
Рано утром она плотно хлопнула дверью. Я остался на кухне — и вдруг стало чертовски холодно.
Но я продолжил.
***
С друзьями... мы теперь почти не званые гости друг у друга. Все всё знают. Кто-то прямо, кто-то намёками. Самое худшее — подозрительные взгляды на семейных посиделках. Лена сидит, всё время молчит, опускает глаза, отвечает односложно.
Как-то вечером после такого застолья она почти кинулась мне в ноги:
— Перестань, прошу тебя. Я всё понимаю. Пусть всё будет как раньше. Постараюсь забыть!
— А я не могу забыть. —
— Я тебя люблю, Ваня!
— Нет. Ты любила себя.
— Прости…
— Поздно.
Смотрю — в глазах у неё что-то сломалось.
Я обернулся и ушёл спать.
***
Начал ограничивать её во всём: перестал давать деньги (пусть сама выкручивается). Замок на документы. Даже телефон теперь всегда со мной — чтобы не залезла в мои переписки, не нашла чего-то «нового и интересного».
Порой ловил себя на ужасной мысли: а не перегибаю ли я? Но тут же вспоминал её слёзы после разговора по телефону в ванной, когда она думала, что я не слышу.
"Я всё потеряла… что же делать…?"
И внутри становилось и зло, и пусто… как после сильнейшего скандала, когда с квартиры уходит тепло на месяцы.
***
Время текло медленно. Никто из нас не мог признаться: это конец.
Однажды она пришла поздно. Я спросил:
— Где была?
Она молчала.
— Теперь приятно, да?
— Я... была у мамы.
Я кивнул.
— И передай ей, что жить вместе мы не будем.
Лена не спорила. Просто взяла плед, укуталась... будто уже не существовала.
Теперь, по ночам, я часто не спал: думал — сколько ещё выдержу? Или… выдержу ли сам?
***
Зима выдалась злой — стекла потели даже днём, на улице то ветер, то каша, а в доме всё холоднее. Даже батареи будто чихали льдом.
Мы почти не разговаривали.
В какой-то миг мне стало казаться, что я сам себе враг. Внутри — как будто сердце из пакета; туда набита стыдливость, злоба, бессилие.
Лена почти исчезла. Тихо собиралась утром, уходила рано, возвращалась поздно, держалась за все дела на автомате. В глазах — только выцветшая тоска и страх.
На кухне, ранним утром, раздался телефон. Я метался по квартире — не ей ли звонят? Может, опять встреча, опять что-то утаивает?
— Это тебе, — она бросила на стол трубку, стараясь не смотреть.
Я ответил. Сбился с мыслями.
— Да, мам… Да нормально всё. Всё хорошо.
А ведь не хорошо. Ни разу.
***
В тот день, когда Лена не вернулась к полуночи, я вдруг испугался.
Тишина дома стояла такая густая, что резала уши.
Я метался, не зная — что делать, кого винить. Уже не придумывал месть, не строил план — хотелось только, чтобы она зашла в дверь, чтобы снова был запах, шаг, голос.
Час... два... звоню её матери.
— Она у тебя?
— Нет, Ваня, не появлялась. А что-то случилось? —
— Нет, просто…
Но в голосе дрожь. Я понял: если сейчас же не придумаю что-то для себя — сойду с ума.
Вышел из дома, бреду по снегу, мысли скачут. Зачем? Почему? Кого я хотел наказать — её или себя?
***
Утром нашёл Лену на лавочке в сквере — вся кутается в пальто, на глазах красные круги.
— Ты что тут?
— Я… просто сидела…
В тот миг внутри меня стронулся огромный валун. Зачем я довёл до этого? Я ведь любил её. Наверное, всё ещё люблю.
— Пойдём домой? — тихо спросил.
Она посмотрела — абсолютно по-другому, как будто впервые видела меня: не с упрёком, а с мольбой.
— Прости меня, если можешь… Просто прости.
Я сел рядом, молча смотрел на ледяные кусты.
Пауза тянулась — глухо, бесконечно.
— Я хотел, чтобы ты страдала, — наконец сказал честно. — Потому что мне было невыносимо.
— Я знаю…
— Но я убил себя этим.
***
После того разговора затишье стало… ещё страшнее. Дом — будто после пожара: стены целы, а тепло ушло. Я давно не спал нормально, всё чаще смотрел на Лену украдкой. Бывало, она сидит у окна, перебирает старые письма. Иногда дрожит, будто от внутреннего холода.
В один вечер она вдруг подошла:
— Ваня… давай попробуем начать заново? Без обид, без боли…
— Я не тот человек, что был…
— Я — тоже.
— Боюсь, не получится.
— Но хотя бы не уничтожай меня дальше…
В этом голосе было такое отчаяние, что я впервые за всё это время ощутил: переборщил. Кажется, потерял суть — разрушил не только её, но и себя.
— Хочешь уехать?
— Иногда думаю: просто уйти.
— Что держит?
— Я… я всё равно тебя люблю.
Замолчали оба. Слёз не было. Была какая‑то непрошибаемая усталость.
***
Я стал всё чаще уходить к Олегу — там хоть на время возвращалась лёгкость. Сидели, обсуждали чушь, выпивал по чуть-чуть. Иногда рассказывал ему истории — Олег молчал, только плечами пожимал.
— Ты оба несчастные, брат, — только и сказал однажды. — Кто первый сойдёт с ума, тот и проиграл.
Дома снова тишина. Дни через серое стекло.
И однажды я вышел на крыльцо, вдохнул холод — и понял: если это продолжится, хоронить придётся живыми обоих.
***
Всё выгорело. Дома — ни одного крика, ни одной слезы. Только тишина и усталость.
Я стал ловить себя на тщетных попытках что-то вспомнить: как мы когда-то вместе смеялись, как летом ездили на речку, как вели детей в школу, спорили, кто будет мыть посуду. Каждый кадр — как из другой жизни, будто не со мной.
Лена почти не ела. Смотрела сквозь меня, не разговаривала по телефону, разве что с матерью тихо шепталась да по работе сухо и делово. Всё, что было в ней живого, — куда-то ушло, испарилось без следа.
Я однажды лежал на диване, смотрел на потолок, пытаясь уловить тёплый воздух — не получалось. Всё вокруг покрылось инеем.
Внезапно на сердце стало так пусто, что захотелось закричать.
— Лен, пойдём прогуляемся?
Она удивилась — будто я ей по-французски предложил.
— Зачем?
— Просто… чтобы почувствовать, что мы ещё живые.
Мы вышли во двор, снег ярко отражал свет окон, было тихо. Ни одного голоса. Мы долго шли бок о бок, ничего не говоря. Только через пятнадцать минут я набрался храбрости:
— Ты хочешь уйти?
Ответила не сразу.
— Уже, наверное, хочу...
— Тогда уходи. По-настоящему, не оглядываясь.
— А ты?
— Я тебя уже давно потерял, Лена.
Она остановилась, опустилась на лавку. Долго смотрела на меня, будто вспоминала другого мужчину — того, с кем ходила в ЗАГС, рожала детей, смеялась ночами напролёт.
— Прости меня, Ваня. Пусть у тебя всё будет по-другому... Прости, если можешь.
Я почувствовал, как уходит злость, размывается, отступая пустотой. Было не больно. Было... окончательно.
— Живи так, как хочешь, Лена. Я устал мстить. Я не умею ненавидеть по-настоящему.
Она расплакалась. Тихо, без истерик, без упрёков. Я сел рядом, положил руку на плечо — как в давние времена. Мы сидели так долго, ни о чём не говорили, просто делили тепло этой последней ночи — впервые почти за полгода стали живыми, не злыми, просто настоящими.
***
После этого вечером Лена собрала вещи — немного: одежду, старый альбом, вязаный шарф и книжку с закладкой.
Они не ссорились при расставании. Не делили посуду, не спорили из-за квартиры. Всё, что раньше казалось жизненно важным — вдруг стало неважно.
Я закрыл за ней дверь, сел на кухне, налил себе чаю — и понял: больше не хочется ни злости, ни жгучей обиды. Осталась только пустота — и странное облегчение. Будто отработанная боль, которую нельзя объяснить словами.
Сестра пришла через день.
— Ну что, Ваня, всё?
Я кивнул.
— Легче стало?
Я пожал плечами.
— Не знаю... Просто больно не стало.
Сестра обняла меня по-своему, крепко, густо.
— Теперь главное — не жалей об этом. Ты заслужил жить лучше.
***
Я долго заставлял себя не думать — про Лену, про измену, про месть. Но потом понял: всё это часть меня. Прощение — не ей, а себе нужно.
Не ради неё — ради самой жизни.
Прошло три месяца. Я впервые поехал к речке один. Просто сидел на заснеженном берегу, пил горячий чай из термоса. Вокруг — белая, оглушающая тишина. Никому не надо ничего доказывать.
Потом встретил её случайно — возле ТЦ, весной. Она стала спокойнее, чуточку грустнее, волосы прибраны в пучок, стильная куртка, улыбка чуть по-детски неловкая.
— Привет, — сказала она.
Я улыбнулся:
— Привет, Лена.
Без драмы, без былой боли. Просто два человека, чью совместную жизнь смыло ветром.
— У тебя всё хорошо?
— Да. Работаю, живу у мамы... думаю много.
— Я тоже думаю.
— О чём?
— Что месть оборачивается против обоих.
Она улыбнулась по-настоящему:
— Значит, пережили.
— Значит, стоило.
Расходимся в разные стороны. Только теперь я впервые за много месяцев — уверен: у меня будет новая, честная жизнь. Без лжи, обид и старых ран.
Пусть прошлое останется прошлым. Главное — не зачерстветь самому.