Таня смотрела на конверт. Сестра, зажав его в руке, кривлялась - строила рожи, размахивала конвертом, приплясывала.
- От кого? - хрипло спросила Таня.
Голос у нее осип от напряжения.
- Как от кого? - ухмыльнулась Светка. - Не догадываешься? Но давай, Тань, чур, договоримся. Я тебе письмо. А ты мне - обложки свои отдавай. На учебники. Отдашь?
- Какие еще обложки? - опешила Таня.
- Красные обложки, - Светка прищурилась, - у тебя остались. Так вот, отдашь? Или фигушки тебе, а не письмо!
Таня уставилась на Светку.
“Опять чего-то дай ей, - с досадой подумала она, - теперь обертки какие-то. Или обложки. Какие обложки? Какие могут быть обложки, если тут решается моя судьба. Хотя - какая судьба?! Ты взбесилась. Какая тебе еще судьба? Мало по морде тогда прилетело? Добавки хочешь?! Судьба у тебя теперь одна - сидеть в яслях, горшки мыть и радоваться этому”.
- Ты ж их спрятала, - напомнила Светка, - спрятала ведь от меня. Хотя куда они тебе? Внукам завещать будешь? Гони обложки, а я тебе письмо от любимого. Тащи уже. Не хочу с целлофаном этим мучаться. А без обложек - учитка орать будет. Вам, заорет, государство учебники дает, а вы их не бережете! Отдай, Танька. Не жадься.
Таня рванула в комнату, стащила со шкафа свой школьный “дипломат”. Сверху на нее полетела комковатая пыль. “Дипломат” грохнулся на пол, раскрылся, из него повалились обложки для учебников, книга про природу родного края и атласная лента выпускника.
Книги им дарили в честь окончания школы. И все писали в эти книжки всякие пожелания.
Кукушкина написала Тане, чтобы та “помнила всю жизнь лучшую подругу Алену и не забывала их веселые проделки”. Анька: "Люби меня, как я тебя, и помни обо мне". То есть, глупости всякие.
Таня сунула все добро обратно в “дипломат”.
- Забирай скопом, - сказала она Светке, - забирай и письмо на базу!
Светка отдала Тане конверт. И замерла рядом - тоже хотела читать письмо.
- Кыш отсюда, - рявкнула Таня, - никакой в тебе культуры! В чужие письма нос совать! Кто воспитывает тебя, Светка? Как ты жить собираешься?!
Светка, пробормотав, что все равно прочитает, ушла с “дипломатом” на диван - разглядывать пожелания в книжке о родном крае.
Таня вперилась глазами в конверт. Письмо от Галущенко. От досады Таня дернула плечом.
“Здравствуй, Пляскина, - писал Галущенко, - и как твои дела? Мать мне уже про дела твои рассказывала, конечно. Но о чем еще тебя спросить, я не знаю. Это умно, что ты вернулась домой. Теперь можно забыть про все и начать жизнь с чистой страницы. Твой ребенок нам совсем не помеха, привезу ему бескозырку. Жди меня, осталось четыре месяца. Скажи, будешь меня ждать? Просто знай, что где-то среди холодных волн есть парень, который считает дни до встречи с тобой. Ты для меня ярче северного сияния над Кольским заливом. До скорой встречи, моя береговая надежда. Целую нежно. Твой Константин”.
Таня хихикнула. Представила картавого Галущенко с его “севегным сиянием”. “Твой Константин”. “Гебенок не помеха”. Совсем уж этот Галущенко. Больной и не лечится.
Вдруг стало весело. Это же надо! Где-то по ней страдает несчастный Галущенко. А она-то уже напридумывала! Михай одумался, Михай хочет знать о сыне! Да ни черта он не хочет. Но так оно даже лучше. Спокойнее. Хотя и обидно все же. И на себя злиться хочется - за ожидания. Ей тумака, а она в ожиданиях. Противно прямо.
Таня подошла к Светке.
- Вертай взад, - сказала она, - “дипломат”. Я передумала. Может, пригодится он мне еще. Обложки, так и быть, бери. И край родной отдавай. Там у меня память. А я тебе письмо почитаю. Это от картавки Галухи. Поржем хоть.
Светка фыркнула и нехотя отдала Тане "дипломат". Но письмо послушала с удовольствием.
- Танька, - хохотала Светка, - приедет Костька, свадьбу в один день сыграете! Ты с Костькой, Анька с Андрюхой-Галухой! Наряд - все в одних только бескозырках! Бескозыгках!
И они смеялись, представляли Галух счастливыми женихами. И мать их, Галушиху, которая с караваем важно выйдет на ступени коняевского клуба.
… На свадьбу к Сыркиной Таня идти не хотела.
“Чего пойду, - размышляла она, - чего я там забыла? Сыркина-дыркина мне не подруга совсем. Я ее терпеть не могу! И одежды у меня нет подходящей. И чего переться? Нет, не пойду".
Но пришла Анька. Принесла Адриану в пакете кубики, погрызенные ее многочисленными братьями. И изо всех сил кинулась уговаривать Таню.
- Тань, - уговаривала Анька, - пойдем! Ну, пожаааалуйста! Хоть на Сыркиного жениха посмотрим. И на Катьку. Какая она невеста будет. Жених, говорят, богатый какой-то. Тебе что, не интересно совсем? На богатого жениха посмотреть не хочется? И Аленка приедет! Снова вместе будем, снова как раньше. Идем? Пожрем, опять же, вкусного. Пошли, Тань! Посидим немного. Не понравится - уйдем. Ты и так все время дома. А молодость-то проходит!
- Не пойду, - Таня отмахнулась от Аньки, - и не проси. Мне там делать нечего совершенно. У меня ребенок на руках. Его куда? Родаки на работе, Светка носится ветром в поле. Это тебе хорошо. Захотела - и пошла. А я человек несвободный. Это ты удобно устроилась - и работа у тебя есть, и какие-то деньги свои. А у меня - Адриан. И мне надо с ним быть, а не на Сыркину любоваться ходить. Не пойду. Вон, с Кукушкиной идите. И это мое последнее слово.
- Я с Андреем, - покраснела Анька, - нас вместе пригласили.
- Значит, с Андреем своим, - сердито заключила Таня, - а от меня отстань. Что, тебя на свадьбу без меня не пустят? Мадам, блин, Галущенко! Шуруй с мордатым депутатиком. А я обойдусь.
Раньше Анька в таких ситуациях терялась. Если пахло конфликтом, то на губах ее сразу застывала глуповатая улыбка. И Аньке отступала: отходила подальше, обиженно отворачивалась. Пережидала бурю.
Но сейчас Анька не обиделась.
- Хоть бы и так, - сказала она, - хоть бы и мадам. И что? Тебе-то что? Уж получше он твоего придур…а. Нормальный парень. С целями в жизни.
- Ах, так, - нахмурилась Таня, - вон как… Депутатша! Я тебя больше знать не хочу. Понятно? Спасибо! У меня, можно сказать, вся жизнь под откос. А ты еще и ехидничаешь. Дождалась, называется. Больше видеть тебя не желаю. Вали к Сыркиной и хоть обожрись. Все, пока!
- Я не ехидничаю, - Анька вцепилась в Танин локоть, - я за тебя переживаю! А когда ты уехала - так и совсем мне невозможно стало. Подруг - никого не осталось. Не с кем и поговорить было. И тебя мне ужасно жалко. Я бы этому Михаю таких пинков за тебя надавала! Таня, ты не думай так! Я всегда за тебя. И если не с кем Андрюшу оставить, так к нам его отведем. У нас-то уж есть кому с ним посидеть. И мать присмотрит. Не работает ведь. Приведешь?
Таня призадумалась. Для Аньки она еще, конечно, возмущенно подергала ноздрями, повыдирала свой локоть. Всем видом показывала недовольство.
А вообще - почему не пойти? В жизни ее особых радостей нет. С зимы дома застряла. Из развлечений - в магазин сходить за хлебом. Или прогуляться с Андрюшей до детского сада. И там, пока сын возится в песочнице среди других детей, разглядывать улицу из-за невысокого забора. Скучно.
- Мне и пойти не в чем, - вздохнула Таня, - а надо нарядиться. У меня ничего нет, вообще. Не у отца же последнее выпрашивать. Не того полета эта птица, Сыркина. Еще не хватало - на свадьбу ее выряжаться!
- Я тебе, - пообещала Анька, - юбку дам. Андрей подарил. Плиссированная, Тань. С ремешком лаковым.
- Сравнила, ага, - буркнула Таня, - я-то тебя худее в два раза. Сама свои юбки носи. А мы обойдемся. Не нищие.
Анька пожала плечами и, заручившись согласием Тани, ушла.
Таня забралась на чердак. Пахло пылью и старым деревом.
В полумраке отыскала сумку тетки - с барахлом, которое та когда-то милостиво притащила “несчастненькой родне из деревни”.
"Еще чего, - Таня с раздражением вытягивала тряпки из сумки, - еще у Аньки я шмоток не брала. Без сопливых скользко! И как быстро люди носы задирать учатся! Андрей подарил, Андрей то, Андрей сё. Да плевать мне на Андрея твоего, мадам Галухина...".
Желтая рубаха. Мужская. С длинным воротником. Такие носили лет тридцать назад! Притащила тетка глупости какие-то. Серая юбка - размер огромный. В такую юбку можно сразу засунуть саму Таню, Светку, мать, отца и Чебурашку. И еще место останется - для соседей с челядью и домочадцами. Белая блузка - без пуговиц. Колготки коричневые, с дырой на коленке. Сарафан в полоску. Две шапки вязаные - совсем некрасивые, в таких только бабкам ходить. Еще одна юбка - размер обычный. Но с разрезом до неприличного места. Куда это тетка Света в такой юбке ходила? Кофта с блескучими нитками. И рисунок цыганский - розы красные, розы белые, розы, розы, розы. Платье черное. Воротник-стойка. По колено. Подол в клетку.
Таня здесь же, на чердаке, натянула на себя платье. Видимо, его носила теткина дочка. А потом оно ей надоело и было сослано в Коняево в качестве подарка. Вполне приличное платье. Минус один - совсем не летнее. Из какого-то плотного материала - скрипучего и колючего. Но август ведь. Почти осень! Не июнь, в конце концов, чтобы наряжаться в легкомысленное с бретелями, воланами и разрезами.
Таня принюхалась - от сумки и платья несло мышиным пометом. Чудесное, чудесное платье.
… Сыркина с женихом Валерой были совершенно прекрасны. Катька смотрела на всех царственно. На ее кудрявой голове красовалась огромная шляпа с фатой. Платье на обручах покачивалось, шелестело. Руки Сыркиной - в белых длинных перчатках. Жених Валера - но какой же он уже жених? Муж! - улыбался широко: все зубы на показ.
На регистрацию Таня не пошла. На регистрацию ходят близкие родственники и друзья. И там, в поселковом клубе, льют слезы. Слезы умиления, гордости, радости. А все остальные могут и позже приходить, в школьную столовую. И там уже поздравлять молодоженов. Угощаться, выпивать и танцевать.
В столовой - шумно и весело. Всюду шары и плакаты. Гремит музыка. За длинным сложной конструкции столом - тьма народа.
К Тане подбежала Кукушкина. Подружка взвизгнула и повисла на Таниной шее.
Таня заметила, что радость Алены была будто напускной. И визги, и объятия - тоже. За спиной Кукушкиной топтался усатый мужик в очках.
- Алик, - заверещала подружка, - это Таня! Помнишь, я тебе про Таню рассказывала? Вот она, беглянка наша! Набегалась!
Мужик поправил очки и равнодушно оглядел Таню. Растянул губы в усмешке и притянул Кукушкину к себе поближе. Будто могла куда-то Кукушкина из столовки вдруг выпорхнуть, оставив пузатого Алика на съедение местным.
Подруга здорово изменилась. Теперь она была блондинкой с короткими волосами. И очень-очень загорелой (“Алик потащил на море”).
Таня одернула подол платья. По спине стекла струйка пота.
- А ты-то как? - воскликнула Кукушина. За пять минут она выложила все свои новости: про Алика, институт, замужество матери, море и планы на будущее.
- Я хорошо, - ответила Таня.
Кукушкина схватила ее за руку, повела к длинному столу. В центре его восседали жених и невеста. Рядом с Сыркиной - Вертя. Краснощекая, с высокой прической, в плотно обтягивающем тело белом пиджаке.
Место Тане нашлось среди незнакомых теток. Тетки обсуждали заливное.
Таня села на самый край скамьи. Ей стало неуютно. Неуютно, жарко, чужеродно. Тетки не обратили на нее внимания. От платья чесалась спина.
На другом конце стола - там, где веселилась молодежь, - заливное, наверное, не обсуждали. Друг жениха - высокий и симпатичный - гоготал так, что дрожали стены. Остальные не отставали.
"Уйду, - решила Таня, - при первой же возможности. Поздравлю Сыркину - и уйду. Зачем я здесь? У меня ребенок. А я тут расселась - чешусь, потею и все ненавижу".
К Аньке Адриана Таня не повела.
"Посижу, - сказала мама, - мне Андрюшенька не мешает. Посижу с внучком моим сладеньким. Чего мы Андрюшеньку толкать к чужим будем? Раз мамка гулять хочет. Раз хочет - так пусть и идет. А нам и без мамки прекрасно. Кашку мы с Андрюшей покушаем, коровку подоим. Хорошо нам, а ты, Таня, ступай уже. Вертишься, ребенка нервируешь только".
Народ ел, пил, танцевал ("Ну что, красивая, поехали кататься! От пристани отчалит теплоход!") и играл в какие-то конкурсы.
Тетки от заливного перешли к обсуждению горячего. Таня сидела букой.
На медленный танец - из колонки певица тонко тянула про мальчика и музыку дождя - ее пригласил брат Галущенко. Упросила, конечно, Анька. "Сидит одинокая такая, ах, как мне ее жалко. Ах, хоть бы кто пригласил”.
И Галущенко пригласил. От Андрея пахло водкой. Он был горячий, потный. Белая рубаха мятая, одна пола ее вылезла поверх ремня. Танцевал с Таней, а сам пучился на Аньку. Та танцевала с другом жениха, Славкой. Слава - зубастый, с яркими глазами, светловолосый. Совсем не зажатый, веселый и уже прилично нетрезвый. Друг снова гоготал, а Анька смущенно опускала голову.
Рядом с Анькой скакала Кукушкина. Танец был медленный, но двигалась Кукушкина энергично. Алик смешно размахивал толстыми ручками. Очки его блестели. Слышали какую-то свою музыку.
Таня, выпив вина, решительно покинула теток. Отправилась к молодежи. И танцевала, танцевала.
Стемнело. В дверях появилась мама с Андрюшей на руках. Она поискала глазами Таню.
- Ребенок не спит, - мама указала на Адриана, - мамочку требует.
Сыркина заявила, что хочет сфотографироваться на память - со всеми своими школьными друзьями.
“Друзьями, - подумала Таня, - так не было у тебя в школе друзей! Ты с учебником дружила”.
Но фотографироваться пошла. Андрюша заплакал, потянулся к Тане.
Фотокарточку ей потом передаст Вертя. Таня посмотрит на карточку - и порвет ее в мелкие-мелкие клочья. Сыркина - в шляпе и с обручами, губы в красной помаде. Кукушкина обнимает Сыркину и смеется. Рядом Анька. А чуть поодаль - Таня. В черном платье - совсем не праздничном, совсем не летнем. Плохо платье сидит - мешком. Стоит Таня истуканом. Тянет губы в улыбке, а улыбка жалкая. На руках у нее Андрюша. И тоже он жалкий. В домашней рубашонке, личико чуть опухшее - плакал.
“Вот так, - выбросит Таня клочки в печь, - вот так все и есть. Кому-то радость и праздник, планы и мечты. А кому-то - ничего. Только горшки в яслях. И молодость проходит".
... Она решила не откладывать разговора с матерью. И не ждать еще год, не губить молодость! А ехать в город уже осенью. Устраивать судьбу. Искать работу, искать жилье - любое. Андрюша, к счастью, здоров. И пусть-ка в ясли он идет. Мама присмотрит. А потом Таня, отлично устроившись, заберет Адриана к себе. И жизнь непременно наладится, и будет тоже у нее счастье и планы.
Главное - чтобы мама согласилась, не стала придумывать причины. Пусть отпустит она Таню!