Одиннадцать лет. Одиннадцать лет совместной жизни, взлётов и падений, ссор и примирений. Одиннадцать лет, которые превратились в пыль, когда он сказал те самые слова: «Я встретил другую. Мне жаль». Мне жаль. Как будто этих двух слов достаточно, чтобы стереть всё, что было между нами. Как будто они могут залечить рану, которая теперь зияет в моей груди. И ладно бы только я — у нас двое детей. Миша, восьмилетний сорванец с папиными глазами, и Аленка, пятилетняя принцесса, папина дочка до мозга костей. Я помню тот день, когда он собирал вещи. Дети сидели на кровати и смотрели на него огромными непонимающими глазами. Мне хотелось кричать, швырять в него вещи, закатить истерику — всё что угодно, лишь бы он остался. Но я молчала. Молчала ради детей, которые переводили взгляд с меня на него и обратно. «Папа будет жить в другом доме, но вы сможете приезжать к нему в гости», — сказала я тогда, проглотив комок в горле. «И я всегда буду вас любить», — добавил он, целуя их в макушки.
Рита. Даже имя звучит молодо и свежо. Ей двадцать семь — на девять лет меньше, чем мне. У нее нет морщинок в уголках глаз, растяжек на животе после родов, и она не знает, что такое недосып из-за больного ребенка. Я видела ее однажды, когда приехала забрать детей после выходных. Высокая, стройная, с длинными каштановыми волосами и улыбкой, которая словно говорит: «Я победила».
Первые недели после его ухода были похожи на выживание в тумане. Я действовала на автопилоте: готовила еду, отводила Мишу в школу, Аленку в садик, ходила на работу, стирала, убиралась. Но внутри была пустота и боль. По ночам я плакала в подушку, чтобы дети не слышали. А потом дети стали возвращаться от него другими. Счастливыми, переполненными впечатлениями. И все эти впечатления были связаны с ней.
«Мам, а Рита научила меня плести браслеты из бисера!»
«Мам, а Рита показала, как делать оригами-журавлика!»
«Мам, а мы с Ритой и папой ходили в зоопарк, и она знает всё о животных!»
Каждое упоминание ее имени было как нож в сердце. Не то чтобы я хотела, чтобы она их обижала — боже упаси, они мои дети, и я бы порвала любого, кто причинил бы им боль. Но эта лёгкость, с которой она вошла в их жизнь, заставляла меня чувствовать себя... заменимой. Я замечала, как Алёнка стала делать причёску, как у Риты. Как Миша вдруг заинтересовался астрономией — оказывается, Рита работает в планетарии. И даже их словарный запас менялся — они начали использовать словечки, которых никогда не слышала от меня. Был момент, когда я сидела на кухне и слушала, как Алёнка взахлёб рассказывает о том, что «тётя Рита» показала ей созвездия в телескоп, и внутри у меня что-то оборвалось. Я улыбалась и кивала, а внутри кричала: «Она не тётя! Она разрушила нашу семью! Она украла вашего отца!»
Моя подруга Лена, которая пережила развод три года назад, стала моим спасательным кругом. Она слушала мои слезливые монологи за бокалом вина, помогала с детьми, когда мне просто нужно было побыть одной.
«Знаешь, — сказала она как-то вечером, когда я в очередной раз пожаловалась на то, как дети восхищаются Ритой, — может, тебе стоит дать им больше времени с отцом и его новой пассией. Пусть увидят её не только с парадной стороны. Жизнь — это не только зоопарки и планетарии».
Я отмахнулась тогда. Как я могу отдать своих детей на длительное время? Они же будут скучать, плакать. Особенно Аленка — она всегда была привязана ко мне.
Но мысль засела в голове. И когда дети в тысячный раз спросили, когда они поедут "к папе и Рите", что-то во мне щелкнуло.
"Знаете что? Мне нужно поехать на месяц в командировку. Вы побудете с папой все это время."
Их лица... Боже, их лица осветились таким счастьем, что мне стало физически больно. Они не спросили, почему так долго, не выразили сожаления, что не увидят меня целый месяц. Они просто прыгали от радости.
Я позвонила бывшему мужу и сообщила о своем решении. Он был удивлен, но согласился. "Конечно, мы с Ритой будем рады. Не волнуйся, мы позаботимся о них."
Конечно, никакой командировки не было. Я просто решила последовать совету Лены — пусть проверят, каково это, когда дети постоянно рядом, а не только на веселые выходные. Пусть Рита узнает, что значит готовить уроки с Мишей, который ненавидит математику. Пусть почувствует, каково это, когда Аленка капризничает перед сном. Пусть столкнется с реальностью, а не играет в идеальную мачеху на выходных.
А я... я решила, что заслуживаю отдых. Впервые за много лет я взяла отпуск только для себя и полетела в Турцию. Белый песок, бирюзовое море и никаких обязательств. Только я и мои мысли.
Первые дни были странными. Я просыпалась в панике, думая, что проспала и не отвела детей в школу и сад. Потом вспоминала, что они не со мной, и накрывало чувство вины. Но постепенно я начала... дышать. Просто дышать полной грудью. Я загорала, плавала, читала книги — те самые, на которые никогда не хватало времени. Я даже познакомилась с приятным мужчиной, с которым мы несколько раз ужинали вместе. Ничего серьезного, просто разговоры и легкий флирт, от которого я уже отвыкла.
Каждый вечер я созванивалась с детьми по видеосвязи. И каждый разговор был как удар под дых. Они не скучали. Они были счастливы. Миша рассказывал о поездке в научный музей, где Рита объяснила ему, как работают разные механизмы. Аленка хвасталась новыми платьями, которые они с Ритой выбрали вместе. Они были увлечены, возбуждены и... они не спрашивали, когда я вернусь.
"Мам, мы сегодня делали пиццу вместе с Ритой! Она показала, как раскатывать тесто!"
"Мама, у меня в школе праздник был, и Рита помогла мне сделать костюм космонавта. Все сказали, что он самый крутой!"
Я улыбалась в камеру и говорила, что очень рада за них. А когда звонок заканчивался, ложилась на кровать и смотрела в потолок, чувствуя, как меня медленно вытесняют из жизни собственных детей. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что желаю, чтобы что-то пошло не так. Чтобы Рита не справилась, сорвалась, показала свое истинное лицо. Чтобы дети увидели, что она не идеальна. Эта мысль напугала меня до чертиков. Неужели я действительно хочу, чтобы моим детям было плохо, лишь бы доказать свою правоту? Последняя неделя отпуска превратилась в пытку. Я не могла наслаждаться морем и солнцем. Всё, о чём я думала, — это возвращение домой и... что дальше? Как я буду смотреть в глаза детям, зная, что втайне надеялась на их разочарование? Как я буду жить дальше, понимая, что в их жизни появился человек, который, возможно, любит их не меньше, чем я? И вот я вернулась. Квартира встретила меня тишиной и лёгким слоем пыли. Я машинально протёрла полки, постирала постельное бельё, чтобы детям было приятно вернуться в чистый дом. А потом села на диван и разрыдалась. Завтра я должна их забрать. Они вернутся домой, к рутине, к обычной жизни со мной. А я? Готова ли я слушать бесконечные рассказы о том, как прекрасно им было с Ритой? Готова ли я к тому, что они могут начать сравнивать нас? Или, что ещё хуже, спрашивать, почему они не могут жить с папой и Ритой постоянно? Самое ужасное, что я злюсь. Злюсь на детей за то, что они так легко приняли ее. Злюсь на бывшего мужа, который не только разбил мне сердце, но и нашел идеальную замену. Злюсь на Риту, которая, кажется, действительно любит моих детей и умеет с ними обращаться. Но больше всего я злюсь на себя — за то, что не могу радоваться тому, что моим детям хорошо. Завтра я должна за ними приехать. Но сейчас, сидя в пустой квартире, я ловлю себя на мысли, что не хочу их забирать. Не потому, что не люблю — боже, я люблю их больше жизни. А потому, что боюсь увидеть в их глазах разочарование от возвращения ко мне. Боюсь услышать вопрос: «Мам, а когда мы снова поедем к папе и Рите?» Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что должна быть выше этого. Что должна радоваться тому, что у моих детей есть ещё один взрослый, который их любит. Что в их жизни стало больше заботы, а не меньше. Но сейчас, когда солнце садится и тени становятся длиннее, я сижу одна и думаю: как мне научиться жить в мире, где я больше не единственная женщина в жизни моих детей? И хватит ли у меня сил улыбаться, когда внутри всё кричит от боли и ревности? Звонит телефон. Это он. Спрашивает, во сколько я заеду за детьми. И я слышу их голоса на заднем плане — счастливые, беззаботные. И часть меня хочет сказать: «Знаешь, пусть побудут с вами ещё немного. Мне нужно... привыкнуть». Но я знаю, что это будет побег. От реальности, от моих обязанностей, от моей роли в их жизни. «Заеду в десять», — говорю я и кладу трубку. А потом смотрю на чемодан, который даже не распаковала, и думаю: может, это и есть взросление — научиться делить любовь своих детей с кем-то ещё? И если да, то почему это так чертовски больно?
