На календаре стояло аккуратное число — 3 марта. Римма машинально вытерла пыль с квадратика, будто хотела стереть сам день, а заодно и ощущение, что в доме стало чуждо.
Вокруг всё шло по заведённому порядку: в чайнике закипала вода, часы на стене тихо тикали, как и двадцать, и тридцать лет назад. В комнате тепло, даже душновато. Гриша опять уходит спать в зал.
— Ты снова туда? — голос её был ровным, почти без окраски, но внутри что-то кольнуло.
Он уже натягивал старую футболку и не обернулся:
— Угу. Спать в спальне не могу. Духота. И вообще тесно как-то…
Тесно. От этого слова у Риммы по спине пробежал холод. Когда дети были малы, они втроём на одной кровати помещались, ему не было тесно. А сейчас вдвоём вдруг стало? Она ничего не сказала. Только легла и отвернулась к стене. Слушала, как скрипят половицы, как открывается и захлопывается дверь зала. Потом звенящая тишина и храп, только не мужа, а Васькин, кот уютно устроился на подушке рядом.
Сон шёл плохо. Всё думала: а с чего началось? Может, с того, как Гриша стал забывать выключать чайник. Или как стал уезжать в магазин «по мелочи» и возвращаться через час. И даже запах от него был другой: чужой шампунь, чужой табак. Она прогоняла мысли. Считала овец. Продумывала завтрашний обед. Но тревога лежала внутри тяжёлым камнем.
На следующий день она не выдержала. Позвонила Любе, старой подруге, которая, как говорили в молодости, пережила и чуму, и голодовку, и мужа-сердечника.
— Ты не кипятись, Рим, — рассмеялась та в трубку. — Мы с Генкой лет десять уже по разным углам. И ничего, живём. Даже лучше стало. Он пельмени любит, сам себе варит. Я гречку — себе. Ни ссор, ни поводов.
— А ты не думаешь, что причина не в гречке?
— Да брось. В твоём-то возрасте какие страсти? Это у молодёжи мозги внизу кипят. А ваши с Гришей годы золотые, наслаждаться ими надо. Дети выросли, не орут по ночам.
Римма смеялась вместе с подругой, но внутри всё равно оставалась чёткая, тяжёлая линия тревоги. Та самая, как перед бурей: вроде и тишина, и воздух свеж, но ты уже знаешь: греметь будет.
А вечером снова одно и то же. Муж рано выключил телевизор, пожелал спокойной ночи, взял подушку и ушёл. Только в этот раз не закрыл за собой дверь зала. И Римма, встав чуть позже, увидела: свет не горит ни в зале, ни на кухне. Только с крыльца еле заметная полоса от уличного фонаря.
Она подошла к двери и тихонько повернула ручку. На улице было прохладно, апрельский ветер поднимал пыль с дороги. Гриши не было нигде. И сердце у неё замерло.
Она стояла в халате и тапочках посреди крыльца, будто её вытащили из сна и забыли разбудить. Часы на кухне пробили три. А Гриши нет.
«Может, на лавке сидит», — подумала она, но ноги не шли. Вдруг увидит, что следит. Вдруг, действительно, просто не спится или кости ломят. Да, просто не спится. Устал человек. Мало ли что?
Муж вернулся под утро. Мокрый воротник, руки в карманах. На лице виднелось утомление, но не такое, как ото сна. Такое, как будто его прижали где-то, раскрутили, выжали и выплюнули. Только на жену не смотрел.
— Погулял. Голова тяжёлая была, — буркнул.
Римма не ответила. Просто поставила на стол чайник. Гремела кружками громче, чем обычно. А сама глядела на его руки: дрожат. Или ей показалось?
Когда Гриша ушёл в ванну, она подошла к окну. Всё было по-прежнему: забор, уличный фонарь, соседский сарай. Только вот внутри ничего не было по-прежнему.
А на следующий день к ней зашла Зина. Та самая, которая всегда «ничего не хочет говорить», но всегда знает больше всех.
— Римм, я тебе не рассказывала, но вот сорока на хвосте принесла… — Зина понизила голос. — Гришку твоего ночью видели. К Дарье Руслановне шёл крадучись. Я сама не видела, но говорили.
— К кому?! — Римма едва не выронила ложку.
— Ну, к этой... к новой. Молоденькой учительнице, что снимает у Клавдии дом. Та ещё штучка, с бёдрышками... — хмыкнула Зина.
Римма ничего не сказала. Зашевелилась в ней боль, стыд, ярость — всё сразу. Она уселась на табурет. Лицо было белым, как мука. Но сказала спокойно:
— Птицы тоже иногда брешут. Проверить надо.
Следующую ночь Римма не спала. Сидела в кресле, кутаясь в шерстяной платок, словно в панцирь от мыслей. На коленях лежала старая подушка, та самая, с которой Гриша последние месяцы уходил в зал. Подушка пахла не им. Не её Гришей, которого она знала тридцать лет. Пахла чем-то чужим острым, парфюмированным, дешевым и вульгарным, как запах чужой жизни, в которую её не приглашали.
Часы тянулись медленно. Каждая минута отдавалась в теле. Сначала в голове, как звон. Потом в груди, как холод. Под утро Римма всё же задремала, но ненадолго, сон был рваный, тревожный.
Три ночи Римма практически не спала, как будто сторожила мужа. Он, видимо, чувствовал это, спал дома. А на следующий вечер она решила лечь пораньше. Только закрыла глаза, как ей казалось, как будто кто-то ее стукнул в бок, она вскочила.
Плита выключена. Свет в комнатах погашен. И вот она слышит: муж крадется тихо, как вор, выходит из зала. Дверь не скрипит — заранее смазал петли? Молодец, все продумал.
Минут десять слышался какой-то шорох и тишина. Потом до нее донесся щелчок замка входной двери.
Римма вскочила как ужаленная. Подбежала к окну, но не высунулась, только краем глаза уловила тень, сливающуюся с ночью. Гришка снова ушёл.
Ноги сами понесли к прихожей. Тапки скинула, сунула ноги в кроссовки, накинула куртку, не застегнув, и через несколько минут уже шла по той же дороге, по которой, как сказала Зина, он «крался» к Дарье.
Дом Клавдии, старушки, что сдаёт комнаты, в трехстах метрах. Тёмный, облупленный, с единственным оконцем, от которого струился тусклый свет. Римма остановилась. Стояла в полуметре от забора, прижимая руку к груди. Сердце билось так громко, что, казалось, могло разбудить улицу.
Из дома донёсся женский смех.Так смеются те, кто только начал жить, кому ещё смешно от ерунды, а не страшно. Потом голос Григория. Он говорил что-то приглушённо, тепло. Интонация, которую она не слышала с тех пор, как младшая дочь закончила школу.
— Ну ты чего, дурашка, подожди чуть, разберусь с домом, и будем жить как люди…
Римма сделала шаг. Подошла плотную к забору, встала на носки, оперлась о перекладину. Дверь с веранды на крыльцо была открыта, и она увидела их.
Григорий стоял, опираясь на косяк, слегка обнимая молодую женщину, ту самую Дарью. Волосы у неё были распущены, плечи голые. Она засмеялась громко и беззаботно, как будто всё это лёгкий роман, игра.
— Я долго ждать не буду, — сказала Дарья, — максимум неделя, и я иду на аборт. Не тяну, ясно?
Слова ударили в уши, как молотком. «Аборт». «Неделя». Римма отпрянула от забора. Сердце вдруг замолчало, как будто испугалось того, что услышало. Мир качнулся. Воздух стал пустым и чужим.
Она вернулась домой не помня дороги. Не раздеваясь, упала в кресло. Рядом тихо замяукал Васька, но она не обратила внимания. Только смотрела в пустоту, как в прорубь.
Утром, когда Гриша вернулся, она уже ждала. Сидела на кухне, варила яйца, как ни в чём не бывало.
— Ты опять бродил? — бросила, даже не глядя на него.
— Не спалось. Пошёл воздухом подышать, — привычно соврал он.
— Понятно.
Муж сел за стол, зевнул. Начал чистить яйцо. Только вот в этот момент Римма повернулась к нему лицом. Смотрела в глаза, как смотрят не на мужа, а на предателя.
Он почувствовал это, задержал дыхание.
— Я всё знаю, Гриша.
Он откинулся на спинку стула, как от удара. Молчал. Впервые за тридцать лет не знал, что сказать. Римма стояла напротив, опершись руками о стол, глядя прямо в глаза человеку, с которым прожила большую часть своей жизни. Она не рыдала, не кричала, и именно это пугало сильнее всего.
— Сколько? — её голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Сколько это длится?
Григорий откашлялся. Потянулся к кружке, но не допил: руки дрожали.
— Несколько месяцев… — признался наконец.
— Сначала зал, теперь чужая кровать, — она усмехнулась. — Плавный переход. Удобно.
Муж вздохнул, как человек, который знает, что конец неизбежен.
— Я не хотел, чтобы так вышло. Всё как-то само…
— Само? — перебила она. — Гриша, мы с тобой тридцать лет вместе. Ты мне про «само» не рассказывай. Это кот на печке сам соскальзывает. А ты взрослый мужик, с чужой девчонкой в койке.
Он поднял виноватые глаза, но не совсем раскаявшиеся. А может, и сам уже не понимал, чего хотел.
— Она другая. Не смотрит на меня, как на старика. А ты… ты последнее время сама как тень…
Римма отступила на шаг, как будто её ударили.
— Тень? Я для тебя тень?
— Не в этом смысле… — Григорий заёрзал. — Просто мы с тобой всё время как в болоте. Дом-огород, дети-внуки, новости, суп. А она другая…
— Конечно другая, — прошептала Римма. — Она тебе в дочери годится. У неё ещё романтика в крови. А у нас суп.
Григорий отвёл взгляд и замолчал.
— И что теперь? — спросила Римма наконец. — Как ты все это видишь, Гриша?
Он сглотнул слюну. Протянул руки, как будто хотел поговорить по-человечески, спокойно.
— Давай без крика… — начал он.
— Кричать не буду, — перебила. — Только не тяни, говори.
Муж тяжело вздохнул.
— Я хочу остаться с Дашей. Она… беременна. Сама не определится, оставлять или нет. Но мы думали… Если бы ты… если бы ты уехала к Лене, к дочке… пока всё не устаканится. Дом тебе одной зачем?. Молодые, всё же… А ты бы там помогала. Им помощь нужна. Там внуки, хозяйство…
Римма молча выпрямилась, как будто вылезла из собственной кожи.
— Ты серьёзно? — голос стал ледяным. — Вы с Дашей решили, что я просто возьму и уеду? Из своего дома? Где стены сами по себе знают, кто я?
— Рим… — попытался вставить он.
— Нет, Гриша, — она подняла руку. — Теперь слушай ты. Ты сделал выбор. Но и я сделаю свой. Никуда я не уйду. Уходи ты, раз у тебя намечается новая жизнь с этой...
Он встал, будто хотел возразить, но она уже пошла к двери.
— Можешь ночевать, где хочешь. Можешь жить, с кем хочешь. Но дом этот не гостиница. И я не проходной двор. Здесь мой пол, мои стены и моя жизнь. И никто меня отсюда не выставит. Ни ты, ни твоя юная «живая».
Дверь хлопнула. В кухне остался стоять Григорий, растерянный, с потухшим взглядом, среди запаха варёных яиц и вываренной любви.
Римма опять не спала вторую ночь подряд. Тело требовало покоя, но разум не позволял расслабиться ни на минуту. Она лежала в постели, прислушиваясь к каждому скрипу пола, к каждому звуку за окном. Дом, в котором раньше было уютно и спокойно, теперь казался ей чужим, будто в нём завёлся кто-то посторонний, хищный, из другого мира.
Григорий не пришёл ночевать. Это было уже не оправдание насчёт жарко и тесно. Он не ночевал дома, и Римма знала, где он. Знала, и всё равно надеялась, что ошибается.
Утро было тихим. Подозрительно тихим. Ни телевизора, ни утюга, ни даже бормотания радиоприёмника на кухне. Только шаги, осторожные, словно по чужому дому.
Римма сидела за столом с чашкой чая, но чай давно остыл. Она ждала. Григорий вошёл, не глядя на неё. Снял куртку, повесил на крючок, тяжело вздохнул. Видно было: ночь у него была тревожная, как будто спал на голых гвоздях.
— Рим, поговорим? — начал он, глядя в пол.
— Говори, — её голос был ровный, но в этой ровности чувствовалось: слёзы были ночью, теперь остались только факты.
Он потёр виски, прошёлся по кухне, потом всё же сел напротив.
— Ты всё уже знаешь. Глупо, конечно, выходит. —Римма молчала. Лишь поставила чашку на блюдце тихо, без звона. Как будто каждое движение должно было быть продумано, как на шахматной доске.
— Мы с ней решили… ну, если ты не против… Мы с Дашей переходим сюда. Дом тебе всё равно одной тяжело содержать. —Римма подняла взгляд.
— Ты серьёзно?
— Ну да. Дом большой. Здесь можно всё по-новому устроить. Начать всё сначала…
Она встала, подошла к окну. За окном медленно кружились насекомые, опыляя только что распустившиеся бутоны на черешне.
— Значит, ты всё решил. А меня просто поставил перед фактом?
— Да я… я думал, тебе так будет лучше. Там семья, дети… Ты ведь всегда любила быть нужной.
Римма обернулась. Глаза спокойные. Но за этим спокойствием чувствовалось: внутри всё сгорело.
— Так вот что, Гриша. Раз ты начал новую жизнь, то и начинай её с нового места. Я из этого дома никуда не уйду. Я в нём тридцать лет жила. Каждую стену мыла, каждый уголок знала. Тут моя жизнь. А у тебя пусть будет новая, только не здесь, вот такой от меня тебе сказ.
Григорий встал резко, будто хотел что-то возразить. Но замолчал. Он вдруг понял, что перед ним не та Римма, которая тихо приносила тапочки и делала котлеты. Перед ним женщина, которой больше нечего терять.
— Хочешь быть с ней? Будь. Хочешь жить? Живи. Но не за мой счёт, и не в моём доме.
Она повернулась и пошла в комнату. А он остался стоять на кухне, в доме, который больше не был его.