Это – продолжение предыдущей статьи (см. тут) и обсуждение той же лекции знаменитого художника Гутова, которого потянуло на неоригинальную ложь всех искусствоведов-формалистов, дескать натурокорёжение имеет происхождением позитивные эмоции.
«В подлиннике вы видите, что не просто отказывается от достижений кватрочентитской живописи [XV век, Ранее Возрождение]. Но в чём-то он ещё сохраняет. Он работает свехприглушёнными, затухающими тонами, как будто это фреска Прьеро делла Франческа.
И всё построено на тончайших переходах лиловых, зеленоватых тонов. И возникает такое вот марево, в котором сверкают эти странные наряды. И вы забываете про конец XIX века, вы забываете о том, что в России назревает революционная ситуация, вы забываете обо всём на свете и погружаетесь в этот мир безумных совершенно театральных страстей. И, собственно, театр остался для огромного количества художников сферой применения» (https://yandex.ru/video/preview/10312627860236665860).
Для Гутова не секрет, что, какую б мазню, не выдал художник, начиная со стыка 19 и 20 веков (если он искренен), художник испытывает творческое удовлетворение. Это потому происходит, что удаётся выразить подсознательный идеал. Тот не даёт покоя, не будучи выраженным. А выраженный, даже если это принципиально недостижимое метафизическое иномирие (как единственно мыслимое место бегства из Этого ужасного-ужасного-ужасного мира), он создаёт психологическое ощущение, что достигнуто недостижимое. Знай Гутов про подсознательный идеал как следствие теории художественности по Выготскому, знай он твёрдо, что, кроме образного выражения, есть катарсическое (противоречиями как инициаторами третьего переживания – этого иномирия для случая философских ницшеанцев), ему б не пришлось делать такую натяжку, какую я процитировал.
Что шокировало зрителей произведений Раннего Возрождения? – Перспектива. Изображение объёма. Как живое. – Что она выражала освобождение от коллективистской веры в Бога ради (нужного для зародившегося массового предпринимательства в городах-государствах Италии) индивидуализма – до того простая публика не доходила. Но то, ЧЕМ достигалось изображение объёма, - просто потрясало сознание. Хоть сотрясалось и подсознание – идеалом индивидуализма, этакой новостью. Небо, коллективизм во всеобщем стремлении попасть рай в загробной жизни – выражалось темой (а тут и этим туманом красок), и это было одно противочувствие. Возмутительной, строго говоря, противоположностью этому было полное забвения неба в принципиальном индивидуализме (выражалось перспективой), и это было вторым противочувствием. А их столкновение давало неосознаваемый катарсис, учёными расшифровываемый как «Да здравствует осторожный индивидуализм!» – Тончайшие переходы серого были тем, от чего европейское человечество в лице итальянцев во фреске Пьеро делла Франческа уходило.
Ларионов же в «тончайших переходах» имел то, к чему он итогово пришёл, наконец, через 10 лет для выражения подсознательного идеала иномирия не катарсически, а образом – лучизмом.
Вот это
зародыш лучизма, выраженного образно, созданный рядом с образно же выраженной ненавистью к Этому миру.
Но так искусство, начиная с нового времени не работает. Поместить одно правее другого не значит выразить посылку и следствие.
Чего я не могу объяснить – это почему Ларионов не уничтожил картину как неудачную.
А почему Гутов врёт, я объяснить могу – ему чем-то зарабатывать-то надо. Он знает про себя, что это плохо – не иметь подсознательного идеала (хоть он не осознаёт это такими словами). И он знает, что его бог создал не умеющим, как Пушкин, терять осознаваемый идеал, переводя его в подсознательный, когда потребует поэта к священной жертве Аполлон. Гутов нашёл себя в прикладном искусстве, рождаемом сознанием, в современном его варианте – умении виртуозно зашифровать то, что он хотел сказать. Но он всё равно знает спинным мозгом, что это не высший полёт, не неприкладное искусство. Поэтому ему время от времени становится противно это делать. И тогда он занимается лекциями, например. Где врёт. И тут-то умеет впадать в самозабвение.
.
Я наткнулся на цитату из Ларионова, которая (чисто логически) способна объяснить, что случилось с ним, что он стал таким всененавистником:
«Когда я смотрю на некоторые мои очень старые этюды из Тирасполя, эти цветы возникают с такой болью и горечью томящей грусти и радостью одновременно. Я не могу прийти в себя очень долго, и вместе с тем я люблю возвращаться к этим, так волнующим меня моментам и всегда желать, чтобы моя молодая жизнь и эти чудесные утра повторились. Я бы хотел их задержать до бесконечности и остаться в них жить, только в них» (https://dzen.ru/a/W6y55eGtAQCrUS5B).
И именно эти рисунки как раз он и не сохранил. От, наверно, злости.
Я – прямо противоположный человек. Из-за этого, наверно, почти полностью вытеснил из сознания пикантный момент, подходящий к альтернативе описанному Ларионовым. Я полностью забыл ту девочку, которая меня навела на мысль, которую я опишу ниже.
Но сначала я должен подвести к себе, каким я был до этой мысли. Я долго не знал женщины. Это получилось естественно по нескольким причинам. – Я был последний человек в классе, у которого в чести была физкультура. Даже одну чемпионку мира (по волейболу) дал наш класс. А я был просто двоечник по физкультуре. Я ужаснулся, взглянув в классный журнал 10-го класса, который взял переписать фамилии одноклассников, чтоб организовать сбор через какие-то много лет после окончания школы. Огромное количество двоек по физкультуре стояло против моей фамилии. Наверно, она не входила в аттестат зрелости. Ибо не её я выбрал, когда меня вызвали в учительскую по пикантному вопросу. Я выбрал конституцию СССР. И по ней мне поставили четвёрку. Это получалась вторая четвёрка. Первую поставили по литературе, ибо не могли иначе. В столице республики мне снизили отметку по литературе с 4 на 3, чтоб не дать мне серебряную медаль. А у учителя по литературе рука не поднималась в аттестат зрелости мне вписать по литературе 3. – В общем, я был последним человеком в классе и не котировался у девочек. Из-за этого первая любовь у меня протекла в тайне ото всех. – Шуры-муры у меня тоже сорвались. Однажды я что-то долго болел. За это время весь класс научился танцевать, приходя на квартиру к одному из нас, который кончил музыкальную школу и имел дома рояль (не пианино). А шуры-муры зачинались во время танцев, которые устраивали не только по выходным в спортзале, но и каждый день в коридоре на большой перемене. – Я оказался отсечённым от такого времяпровождения. Красотой и статью я не отличался. Поэтому и студенческие годы пролетели впустую. И вот я стал работать… И научился уже танцевать… И бац – как бы выселили наш дом из центра города (из-за капитального ремонта) на окраину, в которую после танцев трудно попасть. А из-за бедности такси для меня не существовало. В маневренный, так называемый, фонд. В лесу. И в том доме оказалась какая-то малолетка. (Память вытеснила про неё всё, кроме нижеследующего соображения.) И я оказался естественно у неё на примете. И что мне делать? Целоваться-то и тискать грудь я уже умел, раз стал ходить на танцы. Но надо ж продолжение. – А мне стыдно! Ну как это: залезть ей под трусы! И не в том беда, что (не помню) сколько ей лет (кажется, достаточно было). – Мне стыд-но… – И я стал вести работу над собой. Что это не только я хочу. Но и она хочет. – Но это гряз-но! – Ну, ничего не поделаешь: такова жизнь…
В общем, я себя перевоспитал. И грязь для меня стала нормой. А для Ларионова, подозреваю, травмой, причём такой – ну тонкошкурый! – что он возненавидел весь Этот мир. И в живописи стал философским ницшеанцем. А для планеты – первым чисто русским (Кандинский изрядно немецкий) абстракционистом.
24 мая 2025 г.