— А ты бы узнал своего ребёнка через десять лет?..
Подумаешь — странный вопрос, да? Особенно если ребёнку было всего шесть, когда он исчез. Вроде и помнишь черты, и голос в голове звучит, и запах — особенно запах! — всплывает, как только открываешь старый рюкзачок из шкафчика на даче. А с другой стороны… десять лет. Много это или мало, когда речь идёт о пропаже?
Вот и у Петра с Валентиной было такое "много". Больше, чем они могли вынести. А история их началась обыденно. Настолько, что от этого, честно говоря, становится только страшнее...
— Только не уходи с детской площадки, Кать, — сказала Валя, поправляя дочке капюшон.
— Мам, ну я же не маленькая! — хмыкнула Катя, закатив глаза. Это было так по-взрослому, что Валя улыбнулась. Ей нравилось, как дочка копирует повадки старших. Немножко занудно, но мило.
Катя ушла гулять, а мама по магазинам.
Потом — маршрутка, покупки, звонок мужу, пара глупых мыслей о том, как бы успеть домой к сериалу…
А когда она вернулась — Кати не было.
Просто не было.
Ни на площадке, ни у качелей, ни у соседских лавок. Ни криков, ни следов. Словно её кто-то стер с экрана жизни.
С тех пор пошло всё это: полиция, поисковые отряды, волонтёры, фотографии с подписью "помогите найти" . А потом — ничего. Полная, мертвая тишина.
Десять лет спустя...
Десять лет — это срок. Кто-то разводится, кто-то уезжает в другую страну, чтобы забыть. А кто-то… держит комнату ребёнка нетронутой, с аккуратно заправленной кроватью, выцветшими игрушками на полке и дневником, в котором только три страницы.
Петя пил. Валя — держалась. Насколько могла. Жила на автомате. Работа, дом, сон, пустота. К психологу не пошла — боялась, что сломается.
И вот однажды в дверь позвонили...
Ничего мистического в этом моменте не было. День — обычный. Весна, грязь, чайник на плите. Валя пошла открывать, не думая ни о чём.
На пороге стояла девушка лет шестнадцати. Щуплая, бледная, с глазами… Знаете, такие — как у людей, которые видели смерть и поняли, что она не пугает.
— Мама, — сказала она.
И всё. Ни объяснений, ни предисловий. Только это. Одно слово, от которого у Вали сердце забилось чаще.
Пётр долго смотрел на неё, молча. Потом схватил из шкафа старый фотоальбом и начал сверять.
— Родинка. Вот, у Кати была вот здесь, у лопатки… — шептал он, и девушка молча сняла кофту. Родинка — на месте.
— Она не ела молоко. Её рвало от сгущёнки! — воскликнула Валя.
И незнакомка отодвинула чашку с какао, которая стояла на столе.
Слишком много совпадений.
Слишком идеально.
Слишком…
— А где ты была? — спросил Пётр, наконец.
— Не помню. Там темно было. И кто-то пел. Всегда кто-то пел...
Поначалу всё шло странно, но в пределах объяснимого. Катя (а как её ещё звать?) почти не говорила. Смотрела в одну точку. Пугалась зеркал.
Особенно — зеркал.
В первый же вечер, увидев себя в ванной, она заорала. Дико. Так, будто увидела не своё отражение, а что-то иное. Валя кинулась, закутала её в полотенце, обняла — а Катя тряслась, как мокрый котёнок, и шептала:
— Это не я. Там не я. Она опять смотрит…
Валя подумала, что у девочки — шок. Посттравматический синдром. Ещё бы — десять лет в неизвестности. Психика хрупкая штука, особенно у детей.
Но вот что странно… Катя не помнила ни школы, ни бабушку, ни Новый год с фейерверками. Помнила, как поднималась по лестнице в подъезде, как на площадке её толкнул мальчик в синей куртке, а потом — всё. Пелена. Пауза. Пустота.
Как-то ночью Валя проснулась от того, что дочка стояла у кровати. Просто стояла. В ночной рубашке, бледная, как мраморная статуэтка.
— Он зовёт, — прошептала она.
— Кто?
— Он из зеркала. Он говорит, что я чужая. Что он хочет вернуть настоящую. А я… не помню, кто я…
И вот тут у Вали внутри что-то щёлкнуло. Как засов в старой двери. Что-то в её взгляде было не так. Не пустота. Не боль. Холод. Знаете, как будто она говорила слова не понимая их смысла. Просто повторяла.
А затем появились странные мелочи. А мелочи — это всегда начало.
Пауки. Они лезли откуда-то из ванной. Из зеркала. Ночью. Только ночью. Маленькие, чёрные, шустрые.
Ещё еда исчезала из холодильника. Потом кошка пропала. Потом… просто кровь на полу.
А потом…
Однажды Валя проснулась раньше обычного и услышала тишину. Абсолютную. Ни вдоха, ни шороха. Подошла к комнате — Катя спит. Глаза открыты. Полностью. Но ничего не двигается. Ни грудь, ни живот.
И вдруг, резкий вдох.
— Он рядом. Скоро откроет дверь, — придя в себя, сказала девушка.
Валя хотела повести её к врачу. К психиатру. К экзорцисту. К чёрту на рога, лишь бы понять. Но каждый раз что-то мешало.
Страх охватил всю семью. Подсказывал: не лезь. Не спрашивай. Притворись, что всё нормально.
А потом, Пётр сказал:
— Это не она.
— Что?
— Это не Катя. Это что-то, что выглядит, как Катя. И мы впустили её в дом.
Валя хотела возразить. Открыла рот. Но… не смогла.
Потому что в этот момент Катя стояла у зеркала. И улыбалась. А отражение… не улыбалось.
Потом посмотрела на "родителей" и всё рассказала. Просто села на кухне, налив себе чаю, и заговорила:
— Там было много детей. Все без имён. Мы были… как отражения. Нас держал Он. Тот, кто в зеркале. Он гладил волосы, говорил, что "мы — копии" , что "оригиналы слабы". Что "наша очередь жить" .
И потом:
— Я была последней. Катя — не я. Я — не Катя. Но я стараюсь. Очень стараюсь быть ей.
Что случилось дальше никто не знает. Семью перестали видеть на улице. Петра и Валентину уже давно не наблюдали на работе. На звонки никто из них не отвечал.
И соседи вызвали полицию. Квартиру вскрыли. Внутри — пусто.
Только зеркало в коридоре. Огромное, старое, в пыльной раме. И царапины на стекле. Глубокие. Словно кто-то пытался выбраться изнутри.
Катю не нашли. Валю и Петра — тоже. Только на кровати заметили дневник. Новый. С одной записью:
"Я стараюсь быть ей. Но Он всё ещё зовёт. И я помню: я не одна. Скоро — вернутся остальные."