Андрей Истомин и ухом не повел, когда рядом с ним разорвалась мина. Даже не поморщился. Когда его несли в лазарет, умножал в уме пятизначные числа. По возвращении из Афганистана узнал, что жена ушла к другому, вздохнул и включил телевизор — любил передачу «В мире животных». Под огнем или на вечеринке, в кругу друзей или на борцовском ковре он всегда оставался невозмутимым.
После увольнения из армии в звании майора он на пару с младшим братом занялся бизнесом — торговал турецкими тряпками, голландскими цветами, потом компьютерами. Cпомповым ружьем охранял по ночам свой магазин в подвале, дрался с рэкетирами, питался бутербродами с подозрительной колбасой, запивая их подозрительной водкой, зарабатывал деньги и терял деньги, но никогда не впадал в отчаяние. Даже когда случился дефолт и фирма разорилась, он не изменился в лице. Даже когда родной брат украл всю их долларовую заначку и бежал за границу, Андрей остался невозмутим. Но когда его жена покончила с собой, он вдруг растерялся.
Катя была деревенской красавицей, училась на бухгалтерских курсах. Через четыре месяца после свадьбы она почувствовала себя плохо, в больнице сказали, что у нее саркома. Пять дней она молчала, а на шестой разделась догола и выбросилась из окна одиннадцатого этажа. Ее смерть была ужасна, но еще ужаснее было то, что голая Катя лежала на асфальте и любой прохожий мог пялиться на нее, пока тело не увезли. Андрей не мог понять, зачем она разделась, почему переступила эту черту.
- Стыдоба-то какая, - сказала теща, когда Андрей рассказал ей по телефону о смерти Кати. - Вези-ка ее сюда, здесь похороним, только никому не рассказывай, что она померла нагишом.
Тещу Андрей никогда не видел — на свадьбу она приехать не смогла: «На мне сын да скотина».
Продав остатки товара и рассчитавшись с хозяином квартиры, Андрей поставил гроб с телом жены в кузов грузовичка и выехал из Москвы.
До деревни было километров триста по шоссе, а потом около двадцати по лесным дорогам.
Был канун Нового года, смеркалось, узкое обледеневшее шоссе заметало снегом, гроб в кузове погромыхивал, когда грузовичок подпрыгивал на выбоинах, Андрей курил, глядя в темноту.
Он никогда не боялся будущего и не копался в прошлом. Жил в согласии с собой, хотя согласие это носило характер подчас взрывоопасный. Но после смерти жены в его мире что-то треснуло, и из трещинки потянуло такой тьмой, такой стужей, таким ужасом, с какими он еще никогда не сталкивался. Дело было не в самоубийстве жены, не в том, что молодая женщина отказалась от борьбы, а в том, что она выпрыгнула из окна голышом. Он и себе не сразу признался, что дело было именно в этом: так это все было дико, нелепо, даже комично, пусть и дьявольски комично. Разумеется, она была не в себе, только этим и объясняется ее поступок. Но эта мысль теперь казалась недостаточной, а другой не было, потому-то мир и треснул, и из этой чертовой трещинки тянуло мраком и холодом, словно из какой-то древней пещеры, где в смрадном мраке возятся безглазые чудовища, пожирающие друг дружку, чешуйчатые, покрытые ядовитой слизью бессмертные монстры, само существование которых — даже знание о них — отравляет мир, лишая его смысла...
Когда он свернул на лесную дорогу, снегопад усилился.
Машина то проваливалась в глубокую колею, оставленную лесовозами, то подскакивала на гнилых бревнах, вмерзших в землю.
Внезапно раздался громкий треск, и поперек дороги рухнула ель. Андрей затормозил, вышел из машины, огляделся, сделал шаг к обочине — нога провалилась по колено в снег. У него не было с собой ни пилы, ни топора, чтобы убрать дерево, а придорожные канавы тут были слишком глубокими для его грузовичка. Вернувшись в кабину, достал карту и понял, что придется возвращаться на шоссе и километров через десять снова сворачивать в лес, чтобы добраться до деревни по другой дороге, которая, похоже, ничем не лучше этой. Убрал карту в бардачок, попытался сдать назад — машина осела, колесо во что-то уперлось.
Андрей снова выбрался из машины и справа за деревьями увидел три мутных огня, которые приближались к дороге. Через несколько минут из снежной круговерти выступили человеческие фигуры — трое мужчин с фонарями в руках шли к машине, проваливаясь в глубокий снег. Они были низкорослыми, широкоплечими, в шапках с опущенными наушниками.
- Здорово, мужики, - сказал Андрей, когда троица выбралась на дорогу. - Помощь нужна — застрял...
Один подошел к заднему борту машины, пнул сапогом колесо. Второй протянул руку, и когда Андрей пожал ее, третий ударил его чем-то по голове. Андрей навалился на того, что был ближе, они упали боком, что-то хрустнуло, и в тот же миг Андрей потерял сознание.
Очнувшись, он увидел перед собой женщину в ватнике, подпоясанную широким кожаным ремнем. В руках у нее была палка, утолщавшаяся книзу. На голове у женщины, поверх платка, была надета шляпа с узкими полями. Котелок, вспомнил Андрей, котелок как у Чарли Чаплина. Левая щека у женщины была темнее, чем правая.
- Хватит, Тусик! - крикнула женщина. - Иди сюда!
Андрей повернул голову и увидел в нескольких шагах от себя девочку в шубке, которая однообразно била толстой палкой по сугробу, из которого торчали чьи-то ноги.
- Кому говорю! - крикнула женщина.
Девочка с палкой подошла, поправила остроконечную шапку, сползавшую на лоб, шмыгнула носом.
- Что в кузове? - спросила женщина.
- Катя в кузове, - сказал Андрей. - Жена.
- Скажи, чтоб сюда шла.
- Она мертвая. В гробу.
Женщина встала на колесо, подпрыгнула, заглянула в кузов.
Девочка подошла ближе, вытирая лицо варежкой.
- Идти можешь? - спросила женщина, спрыгивая на снег.
- Нет, - сказал Андрей. - Кажется, нет.
- А ты не неткай, а попробуй.
Он попытался двинуться — правую ногу пронзила острая боль.
- Ладно, - сказала женщина, поворачиваясь к девочке. - Тащи сюда санки.
Девочка скрылась в темноте.
- Вижу, и ботинки с тебя они сняли...
- Откуда они такие?
- Из Колчина, - сказала женщина. - Колчинские они, шпана. Вечно под ногами путаются. Ну да теперь не будут. Этот точно не будет. - Кивнула на сугроб, из которого торчали ноги. - Высморкалась в снег. - Куда ехал-то?
- В Красное. Там теща живет. Щурцова Марина — слыхали?
- Слыхала, - сказала женщина. - Но знать не знаю.
Девочка притащила большие санки, на которых лежал мешок.
- Ближе, - приказала женщина, подхватывая Андрея под мышки. - А ну-ка!
Она приподняла его, и Андрей снова потерял сознание.
Несколько раз он приходил в себя и опять терял сознание, когда падал с санок, заваливавшихся на кочках. В памяти остались заснеженные ели, широкая спина женщины, остроконечная шапка девочки.
Наконец санки остановились.
Андрей открыл глаза.
Вокруг было темно, пахло навозом, снег больше не падал на лицо.
- Ни щепочки кругом, - сказала женщина, выходя из темноты с фонарем в руке. - Костра не развести.
Когда она приблизилась, Андрей понял, почему ее левая щека была темнее, чем правая: половина лица у нее заросла седым волосом.
- Где мы? - спросил он.
- В телятнике мы, - сказала женщина, опускаясь на корточки. - Тусик, иди сюда, здесь солома...
Девочка вышла из-за спины Андрея и села рядом с женщиной.
- Почему Тусик? - спросил он.
- Светка она, - сказала женщина. - Мы ее Светусиком зовем — вот и Тусик.
- Дочь?
- Внучка. Дочь в Москве шлындает.
- Работает?
- А хер ее знает, что она там делает.
- А где живете?
- В Тормасове. Переждем снег и пойдем, не бойся. Тут километров пять через поле. Ноги мерзнут?
- Терпимо. А живете чем? Огородом?
- Живем...
- Народу в Тормасове много?
- Я да Тусик.
- А эти бандиты...
- Дураки они, а не бандиты.
- Я хотел сказать, если они вернутся...
- И им достанется.
- А если вам?
- Ну, значит, нам.
Она говорила спокойно, почти равнодушно.
- Есть хочешь?
- Нет, спасибо.
- Ладно, снег поутихнет — пойдем.
Ровно и тихо выл ветер, шуршал снег, падавший на шиферную крышу, болела нога, мерзли пальцы, ворочалась на соломе женщина с волосатой щекой...
Андрей лежал с закрытыми глазами на санках, боясь пошевелить правой ногой, прислушиваясь к вою ветра над темной равниной, лежал посреди русской заснеженной пустыни, рядом с женщиной, которая только что убила человека или даже двоих, рядом с девочкой, которая старательно добивала раненного, чьи ноги торчали из сугроба, рядом с людьми, которые просто выживали, как умели, как на войне, и в случае чего могли вот так же убить и его, но ему не было страшно — он вдруг понял, понял даже не умом, а всем составом своим, что ничего плохого больше не будет, нет, не будет, что все будет так, как должно быть, а должно быть хорошо, и эта странная мысль, а точнее, это странное чувство делало его равнодушным к боли, холоду, и он больше не вспоминал о жене, прыгнувшей голышом из окна, и не думал о том, что будет завтра, – он словно парил над землей, глядя на себя с высоты, на свое огромное беспомощное тело, распростертое в грязном сарае, и вся боль, и вся радость этого мира мерцала странным светом, озарявшим его жизнь, его душу, его легкую и бессмертную душу...
Он открыл глаза — перед ним на корточках сидела девочка в остроконечной шапке. Она встряхнула коробку, чиркнула спичкой и поднесла огонек к его правой ноге, к мерзлым пальцам, и Андрей почувствовал слабое тепло и снова закрыл глаза, а девочка опять встряхнула коробку, чиркнула спичкой, и вновь его пальцы ощутили тепло. Он улыбнулся, глядя на девочку сквозь ресницы, глядя на ее тупенькое маленькое личико, тонкие узловатые пальцы, державшие спичку, и опять впал в дрему, не переставая удивляться той легкости, которую обрело его тело, и радоваться той радости, которая снизошла в его душу, и подумав, что так, наверное, бывает перед смертью, и наконец уснул под ровный вой ветра и шуршание снега...
Женщина разбудила его под утро.
- Покурим и пойдем, - сказала она, вытряхивая из картонной плоской коробки две сигареты. - Будешь?
Они закурили.
Женщина села на пол, в солому, потрогала ногу Андрея.
- Она тебе носок прожгла спичками, - сказала женщина. - Дурочка ты, Тусик.
Девочка не ответила.
- Почему она не разговаривает?
- Слов не осталось — все выплакала.
Андрей вопросительно посмотрел на нее.
- Ну пошли, что ли, - сказала женщина, поднимаясь. - Пойдем, Тусик. Сейчас через поле, потом мимо Перестройки, а там и дома.
- Что за Перестройка?
- Кладбище наше.
Женщина взяла веревку, потянула, санки заскрипели полозьями по камню, подпрыгнули на пороге — Андрей закусил губу — и легко заскользили по снегу.
Было еще темно, падали редкие снежинки, далеко впереди чернел лес.
Женщина остановилась, глубоко вздохнула, перекрестилась.
Девочка протянула Андрею коробок со спичками, он зажал его в руке.
- Ну, - сказала женщина, - поехали.
Через три часа они добрались до деревни. Затопив печку и оставив Тусика присматривать за Андреем, женщина ушла. Вечером приехала Марина Щурцова, которая увезла зятя в Красное, а оттуда в райцентр, в больницу, где Андрею сделали операцию на бедре. Марина с соседями вытащила из леса грузовичок с гробом дочери, которую похоронили на сельском кладбище.
Андрей так никогда и не избавился от хромоты. Через год он женился на Марине, которая была на восемь лет старше. Они выращивали на продажу свиней, а потом построили небольшую ферму, закупили быков-герефордов и стали продавать мясо в московские рестораны. Марина в свои сорок девять отважилась родить — семья прибавилась девочкой. Возвели новый дом, расширили дело. Сын Марины после службы в армии вернулся домой, женился, он и жена работали рядом с Андреем и Мариной на ферме.
Они сражались с бандитами и чиновниками, заготавливали корма для скотины, охраняли ферму по ночам, растили детей, чинили машины, гнали самогон — дел всегда было невпроворот, и Андрей все никак не мог выбрать время, чтобы навестить женщину с волосатым лицом — местные звали ее Собачьей Щекой — и ее внучку Тусика. Вроде бы жили рядом, рукой подать, а съездить в Тормасово — некогда.
Иногда, в редкие минуты, когда он оставался один, наедине с собой, Андрей доставал из кармана коробку спичек, подаренную Тусиком, встряхивал, улыбался, вспоминая ту страшную зимнюю ночь, погромыхивание гроба в кузове грузовичка, женщину в котелке, опиравшуюся на дубину, которой она убила человека, ее ровный голос, девочку в остроконечной шапке, ее маленькое тупенькое личико, ее узловатые тонкие пальцы, горящую спичку в ее руке, и ту радость, которая наполнила вдруг его душу, легкую и бессмертную, и снова встряхивал коробок у уха, и снова, и снова...