Сосулька упала с крыши, как отрубленный палец, и разбилась о камни звонко, почти по-детски. Но в этом звоне не было весны, только ледяная оскомина, впившаяся в виски. Лужа у подъезда, чёрная от городской копоти, жадно проглотила осколки, и теперь в ней плавало не небо, а что-то бесформенное словно чья-то расплющенная маска.
Он стоял, прижав ладонь к груди, где сердце, внезапно сорвавшись с цепи, било в рёбра, как сумасшедший в дверь камеры. «Хрясь» — подумал он, вспоминая, как она сегодня улыбнулась: губы алые, будто свежий надрез. А потом отвернулась, и в этом движении была та же безжалостная лёгкость, с какой весна ломает лёд — медленно, неотвратимо, оставляя за собой его рваные края.
Туман полз по улицам, цепляясь за фонари, и в его молочной гуще тонули крики грачей — не песни, а предсмертные хрипы. Где-то капало: «шлёп… шлёп… шлёп…» — монотонно, как часы тикающие над трупом. Он шёл, не замечая, как подошвы вязнут в грязи, этой тёплой, живой, почти человеческой плоти оттаявшей земли.
«Любовь» — шептал он, и слово расползалось во рту, как червивая слива. Всё было в ней: и соловьиная трель в подкорке мозга, и гнилостный сладковатый запах прошлогодних листьев, вылезших из-под снега, и этот жгучий стыд — будто он голый стоит посреди улицы, а мимо плывут окна-глазищи, полные холодного любопытства.
А потом нашёл букет, тот самый, вчерашний, смятый, обледеневший, с пробившимися сквозь целлофан темными жилками фиолетовых тюльпанов. Они напоминали вены на руке старика, и он вдруг ясно представил, как весна, эта насмешливая и дикая фурия, топчет их своим каблуком, смешивая лепестки с грязью.
Дома, глядя в зеркало, он увидел не своё лицо, а пустоту, ту самую, что звенела в сосульках, сквозила в проталинах, свистела в венах вместо крови. «Весна, — засмеялся он, — ты просто тление под маской цветов».
Но смех обернулся кашлем, а в горле забилось что-то тёплое и солоноватое, как талый снег.
На подоконнике, меж створок стёкол, зажата была книга, раскрытая на странице, где когда-то засох текст, листы пожелтели, будто пропитались ядом. Ветер, пробираясь сквозь щель окна, шуршал ими, словно крыльями подстреленной птицы. И вдруг щелчок, выскользнула оттуда фотография. Упала плашмя, ликом в лужу растёкшегося сумеречного света.
Он не нагнулся. Только смотрел, как мысль медленно съедает её края: вот уже волосы на снимке стали чёрными кляксами, глаза дырами, губы рваной чертой. А за спиной, на стене, колыхался силуэт огромный, безликий, будто сама тьма приподнялась и потянулась к окну, чтобы слизнуть последнее.
Книга захлопнулась. Ветер завыл теперь полным голосом, выкрикивая что-то на языке льдин и разбитых стёкол. Но он слышал лишь тишину, ту самую, что зияла в зеркале, в рваных снах, в груди, где когда-то билось «ах» и «хрясь».
Фотография растворилась. Осталось пятно, как след от мокрого стакана на погребальной скатерти.