А ночь в окне была не просто отсутствием дня. Она была живой — тяжелой, бархатной, налитой до краёв тишиной, которая на поверку оказывалась вовсе не тишиной. Где-то скрипела половица, будто вспоминала старую обиду. Где-то капал кран, отсчитывая секунды, как тюремный надзиратель. А за шторами притаился ветер — старый шутник, шепчущий ровно то, что не хотелось слышать.
— Не спится? — спросила луна, заглядывая в комнату кривым осколком.
— Нет, — честно ответила я.
— Потому что боишься снов?
— Потому что они боятся меня.
Луна фыркнула, и от этого по потолку побежали лунные зайчики — точно такие, какие в детстве казались волшебными, напоминая бледные отпечатки давно ушедших снов.
Тени на стене тем временем затеяли свой спектакль. Одна — высокая и худая — изображала Время. Другая — круглая и бесполезная — Совесть. Третья, самая шустрая, вертелась волчком, пытаясь изобразить Мысль, которая ни на минуту не давала покоя.
— Перестаньте! — сказала я им.
— Ты первая начала, — хором ответили тени и продолжили свой безмолвный балаган.
За окном ночь разливалась, как чернильная клякса на промокашке мира.
— Знаешь, почему бессонница — самая честная из муз? — вдруг спросила луна.
— Потому что она не даёт врать даже самой себе?
— Потому что она — единственная, кто остаётся с тобой до рассвета. Не требуя ни стихов, ни оправданий. Просто — она есть.
И правда: какие уж тут стихи, когда каждый час тянется, как резиновая перчатка, снятая с чужой руки.
А утро, конечно, придёт.
Спёкшееся, невыспавшееся, с мешками под глазами и ощущением, будто ночь выпила все соки, но забыла утолить жажду.
— До завтра, — шепчет бессонница, прячась в складках одеяла.
И ты знаешь — она не врёт.