Поговорим о хорошем христианстве. Начнем с того, что у нас мало кто понимает, что это такое. Все думают, что знают христианство, – и как раз поэтому его не знают.
Есть вещи, которые слишком грандиозны и масштабны, чтобы смотреть на них в упор. Мы не замечаем земли, по которой ходим, не чувствуем работы наших внутренних органов, не сознаем течения собственных мыслей. Та же слепота привычности заслоняет от нас настоящие размеры христианства, его фундаментальный и всепроникающий характер.
Пастернак назвал Библию записной книжкой человечества, которую каждое поколение дополняет своими заметками. Это верная метафора. Почти вся культура Запада написана на старом засаленном пергаменте христианской догмы. Даже теперь она во многом определяет то, как мы смотрим на вещи и как относимся друг к другу. Нравственный скелет каждого из нас по большей части состоит из христианской этики. Бледный облик Иисуса впечатан в наши души как водяной знак: как бы мы ни старались его стереть, он проступает наружу как древняя фреска под свежей краской.
Многие вещи, которые кажутся сейчас нам самоочевидными, долгие столетия росло и укреплялось на почве христианства. Основные постулаты этой веры продолжают жить и вне пределов церкви: на них воспитываются новые поколения людей, никогда даже не слышавших о Христе. Когда нам говорят, что детская безответность на зло лучше удара кулака, когда герой приносит себя в жертву ради спасения других, когда любовь слабой Герды побеждает силу Снежной королевы, а Тимур и его команда излучают радость бескорыстного добра, – все это отголоски старых христианских максим, переделанных на новый лад.
Христианство остается привлекательным и в наши дни. Можно не сомневаться, что так же будет и дальше. Раз появившись, истина не может исчезнуть. Хотим мы или нет, христианство уже изменило мир. Идеал был дан, и как бы мы его ни ругали и не высмеивали (а над христианами издевались уже с первых дней существования), он существует внутри нас, и мы не можем от него избавиться, не разрушив самих себя.
Даже если бы у христианства не было никаких других достоинств, в его защиту говорит уже то, что оно является истиной, пусть одной из многих, и несомненным идеалом, пусть и не единственным.
***
Попробуем очистить свою память от всего, что говорилось о христианстве за последние две тысячи лет, чтобы понять и ощутить, как прозвучала эта весть в те времена, когда люди услышали ее в первый раз. «Для иудеев искушение, для эллинов безумие», как справедливо заметил апостол Павел, получив суровые уроки и от разъяренных евреев, забросавших в него камнями, и от болтливых философов, высмеявших его в Афинах.
То, что рассказывалось в этой истории, было настолько странно и дико, что первые ее слушатели просто расходились, покрутив пальцем у виска. Это сейчас для нас привычно, что время от времени какой-нибудь жулик или психопат объявляет себя Богом и сыном Бога, но «мода» на такие заявления появилась уже в постхристианском мире, с оглядкой на имевшийся прецедент. А Иисус говорил вещи и еще более безумные. Он утверждал, например, что спасутся только те, кто будет не просто вкушать, а буквально «грызть» Его плоть (так звучит это слово в греческом оригинале). По сравнению с этим мифы об умирающих и воскресающих богах, на которые любят ссылаться критики христианства – доказывая, что это всего лишь олицетворение смены времен года, – выглядят детским лепетом.
Как же так получилось, что этот психопатический бред сумасшедшего спустя всего триста лет стал официальной религией здравомыслящей римской империи, а спустя еще семьсот – общепринятой верой всей Европы? Что в нем должно было быть сказано помимо этого, чтобы убедить почти половину человечества в истинности его слов?
Не хочу обидеть поклонников Озириса и «Махабхараты», но с христианством человечество шагнуло в еще не изведанную область. Это был радикальный переворот, который в науке был бы равносилен открытию гравитации или генетического кода: фундаментальный взлом реальности, обнаруживший и вытащивший на свет скрытую структуру мироздания. Посмотрим, в чем заключалась он заключался и что мы можем – и должны – поставить в заслугу христианству.
Красота
Первое и самое внешнее – это красота самой истории. Надо обладать очень бедным воображением и плохим художественным вкусом – или очень злобно и предвзято относиться к христианству, – чтобы не оценить достоинства евангельских книг. Новый Завет по сей день считается самым издаваемым и самым влиятельным текстом мировой культуры, породившим бесчисленное множество произведений разных жанров и форм. Его можно чуть ли не целиком издавать в виде сборника известных максим и притч, разбирать построчно как трактат по этике или читать как художественную повесть с интересным сюжетом и героями.
Рассказ о Христе мог бы тысячу лет подряд возглавлять топ мировых бестселлеров, не будь он так затерт церковной пропагандой и не растаскан по мемам и цитатам. Недаром потом его так много и часто совали куда не попадя, от помпезных ораторий до дебильных ситкомов. Иисус Христос – персонаж, который, по выражению одного богослова, смог бы придумать только сам Господь. Это не просто очередной мудрый учитель и харизматичный проповедник, каких много бывало и раньше, а воплощенный идеал, живая истина, непостижимый абсолют, совершенный и непогрешимый в каждом слове и поступке. Обаяние и сила его личности таковы, что ни один человек, с которым он когда-либо встречался, не мог остаться прежним – если не изменившись, то хотя бы ожегшись о его чистоту. Для сегодняшнего читателя это что-то вроде князя Мышкина «на максималках» – воплощение совести и добра, вокруг которого вихрем крутится водоворот человеческих пороков и страстей.
Краткое содержание Нового Завета довольно просто. Некий человек, наделенный необычными способностями, странствует по окрестным городкам и селам и беседует с местными жителями, между делом исцеляя прокаженных и воскрешая мертвых. На самом деле он сын Бога и послан своим отцом, чтобы спасти людей, но при этом уязвим и беззащитен, как обычный человек. Родившись от земной женщины, он живет наравне со смертными, так же страдает и терпит боль, борется с сомнениями и боится смерти. Хотя в его руках неограниченная власть, он никогда не применяет силы, никого ни к чему не принуждает, не требует поклонения и жертв. Все, чего он хочет, это убедить людей отказаться от дурной жизни и стать достойными детьми любящего их Отца.
Кончается все это тем, что против него восстают власти, церковь и сам народ: непрошенного праведника сажают в яму, истязают до полусмерти и приколачивают к кресту. Горстка учеников, прибившихся к нему во время странствий, в трудный момент предает его и сбегает, а потом тайком хоронит в чужом склепе. Одинокий и брошенный всеми, ненужный пророк умирает в позоре и отчаянии, оставленный даже Богом, – и в итоге невероятным образом торжествует, открыв новую эру истины и любви.
Не представляю, как можно остаться к этому равнодушным, будь вы хоть какой поклонник Будды или Кришны. Атеист и то должен пару раз промакнуть глаза платком. А если в вас есть хоть малая крупица религиозного чувства, Иисус займет первую строчку в вашем личном рейтинге мировых божеств. Как воскликнул один священник: как мы счастливы, христиане, – какой у нас Бог!
Интересно, что несмотря на свою идеальность, рассказ о Христе совсем не слащав и не елеен. Он говорит о вещах невероятных, но делает это реалистично и психологически достоверно. Убедительность, верность жизни – одно из главных достоинств «Благой вести». В ней очень мало мест, вызывающих чувство неловкости и фальши, и почти нет натяжек, приукрашенности и бессознательной лживости, присущей большинству религиозных книг. Для сакрального текста Евангелия непривычно, неправдоподобно честны. Они написаны так, словно его авторов заботило только то, чтобы как можно точней передать то, что произошло на самом деле, а не то, что об этом подумают современники или потомки. Вопль Иисуса на кресте: «Боже, зачем ты меня оставил!» – последнее, что стал бы писать проповедник, желающий доказать божественность своего учителя.
Если бы Бог действительно сошел на землю и жил среди нас, такое событие не могло бы быть зафиксировано лучшим образом.
Этика
Само собой, христианство покорило половину человечества не только «самой прекрасной из всех рассказанных историй». Куда важней была нравственная и мировоззренческая революция, осуществленная основателем этого учения.
Человеческая мораль мало менялась на протяжении нескольких тысяч лет. В наши дни она остается примерно той же самой. В ее основе лежит право силы, смягченное (часто только на словах) этическими нормами и судебными законами. Положение человека – его «честь», как писали в языческих «правдах», – определяется личной властью и богатством, помноженным на мощь и авторитет общества, к которому он принадлежит. Добродетель существует только в кругу людей своего рода, племени, веры, на худой конец – отечества. Считается, что хороший человек – это добрый сосед с крепким хозяйством, который не завидует чужим успехам, не вредит по злобе, не пытается что-то отнять обманом или силой, а в трудную минуту поможет словом и делом.
Необходимый баланс между личным эгоизмом и интересами других держится на простой формуле: поступай с ними так же, как они поступают с тобой. Знаменитая максима «не делай другим того, что не хочешь себе», которую часто сравнивают с христианскими заповедями, следует тем же правилам. Никакое действие не должно оставаться без последствий: любой ущерб, от словесных оскорблений до убийства близких, следует возместить той же мерой. Иудейский закон «око за око» в его разнообразных вариациях понятен всем и кажется единственно возможным. Не бери чужого, но береги свое, не обижай других, но и себя не давай в обиду, не причиняй зла, но отвечай ударом на удар и т.д.
Это хрупкое равновесие, правда, часто нарушается, даже внутри одной общины. Нравственное удовлетворение, на которое так любят ссылаться сторонники смертной казни, требует повысить ставки. Твой враг напал первым (он всегда нападает первым), был коварен и безжалостен, причинил ужасные страдания: значит, надо не просто вернуть отнятое, а наказать его сторицей. Надо причинить ему больше боли, чем он причинил тебе, отобрать у него больше, чем он отобрал у тебя. Он заслужил твой гнев и ненависть, так отомсти, ударь со всей силы, не жалей его и не сдерживай себя, потому что правота на твоей стороне и ты в своем праве.
На этом принципе были основаны все правила общинной жизни, им же следуют и по сей день. Цепочка взаимных отмщений и обид никогда не прерывалась, эстафета «справедливого» зла без перебоев опоясывала землю. Исключение составляли аскетические учения вроде буддизма, но для того, чтобы им следовать, надо было находиться вне общества (и даже вне мира), а не внутри него.
Учение Христа перевернуло все эти представления вверх ногами. Наплевав на здравый смысл, оно предложило делать все наоборот: терпеть оскорбления, не возмещать ущерб, не поддаваться праведному гневу, сопротивляться жгучей жажде справедливости. Пусть в эстафете зла ты будешь последним бегуном. Прими факел из рук обидчика и оставь его себе – только так можно разорвать порочный круг бесконечно вырываемых «зубов» и «ок». Тебя оскорбили, а ты не оскорбляй; у тебя отняли, а ты не возвращай; тебе причинили боль, а ты не требуй мести, но воздай врагу добром – не потому, что ты лох и терпила, а потому что добро лучше зла и Бог любит всех.
Ни один человек не проповедовал такие вещи до Иисуса. Такой подход требовал не только недюжинной храбрости, силы духа и полного разрыва с прошлым: нужно было практически сойти с ума, пойти против всех, включая самого себя. Надо было вывернуть себя наизнанку, начать по-другому смотреть на вещи, ставить себе другие цели, отвергнуть все, что считалось верным раньше.
Не представляю, чтобы подобный переворот мог бы произойти без личности Христа. Даже с Христом он шел поначалу очень туго, настолько абсурдными и нелепыми казались его слова современникам. Когда Иисус предлагал ревностным зилотам стать кроткими как агнцы и забыть про римлян и свободу Иудеи, его в лучшем случае поднимали на смех, а в худшем считали предателем и идиотом. Попробуйте сегодня палестинским патриотам или Хезболле посоветовать сложить оружие и полюбить евреев: вы услышите то же самое.
Заповеди Христа – единственный непротиворечивый моральный кодекс, из которого, если его не извращать и не коверкать, в принципе не может происходить никакого зла. Но правила этого кодекса очень плохо вяжутся с обычной жизнью человека. Чтобы их исполнять, надо сперва уверовать: одной этикой тут не обойдешься. Представьте, что в современной школе или универе какой-нибудь ученик или студент станет вести себя как Иисус: проявлять ко всем благожелательность, не искать своей выгоды, безропотно сносить агрессию и злобу, бескорыстно помогать каждому, кто попросит. Такого ученика даже не осмеют, а просто не поймут, приняв за чудаковатого парня, который живет в своих фантазиях и поэтому никому не интересен.
Так это могли бы воспринять бы дети, а Христос обращался не к детям и наивным дурачкам, а к торговцам, сборщикам налогов, рыбакам, солдатам, пастухам и землепашцам, которые знали, как устроена жизнь, и которым нужно было содержать семью. Почему же его слова все-таки услышали?
Нагорная проповедь Иисуса противоречила всему, что говорилось прежде («вам сказано то-то, а Я говорю вам…»), но даже те, кто слышал ее в первый раз, не могли не узнать в ней правду. Христос вытащил его из темноты на свет и показал всем – новенький, с иголочки, блестящий как свежеотчеканенный золотой денарий идеал всепрощения и любви. С силой «власть имеющего» он говорил то, что все и так чувствовали внутри себя, но считали чем-то невероятным и нелепым. Если его слова услышали, то потому что хотели их услышать, потому что были к ним готовы, потому что уже их ждали. Так мог бы реагировать здоровый глаз, который всю жизнь провел в подвальной темноте и вдруг увидел солнечный зайчик на стене.
Иисус объявил, что вы призваны к гораздо большему, чем думали прежде. Что особенного в том, что вы любите тех, кто вас любит, и ненавидите тех, кто вас ненавидит? Нет, вы любите своих врагов, благословляйте проклинающих, помогайте ненавидящим. Не думайте о завтрашнем дне, не бойтесь голода и смерти, будьте свободны и беззаботно щедры, словно в вашем распоряжении тысячи жизней и все сокровища мира.
У первых слушавших его иудеев, наверно, захватывало дух. Столь высокое мнение о человеке заставало их врасплох. Значит, мы действительно настолько велики, настолько божественны, что к нам можно предъявлять такие непомерные, абсурдно идеальные требования? В невозможном максимализме этих постулатов сквозило их божественное происхождение, по неземной красоте духу узнавали их небесную метку. Достоверность христианских откровений была не внешняя, а внутренняя: их подтверждал не набор тяжеловесных заповедей, объявленных трубным гласом или пылающим кустом, а узнаваемость самоочевидной истины. Это были те самые «глаголы вечной жизни», которые убедили апостола Петра, что с ними говорит не сумасшедший проповедник, а сын Божий.
Прошло время, и эта захватывающая высота моральных требований сыграла с людьми злую шутку. В следующие столетия косяками шли эпигоны Христа, «харизматичные лидеры», которые дружно призывали оставить этот мир, раздать имение, отречься от близких и т.п. От своих последователей они требовали суровых подвигов и жертв вплоть до самоубийства. Но все это было уже вторично и только искажало первоначальный оригинал, ничего к нему не добавляя. Лжехристы действовали так же, как фильтры Фотошопа, которые умеют хорошо обрабатывать исходную картинку, коверкая и усекая ее на все лады, но не могут извлечь из нее больше того, что она уже содержит. Новизна христианства случилась только один раз, и только Христос сумел раздвинуть рамки мира.
Чудеса и вера
Христианство часто упрекают в том, что его нельзя логически обосновать. Дело обстоит даже еще хуже – оно прямо противоречит здравому смыслу. Многих это может оттолкнуть и покоробить, а для меня, наоборот, это одно из лучших доказательств его истинности.
По мироощущению Евангелия ближе к детской сказке, чем к миру взрослых. Это волшебная история в лучшем смысле: во-первых, потому что рассказывает не о фантазиях, а о сути дела, и во-вторых, сама эта суть оказывается чудесной не потому, что так захотелось автору, а потому что чудесна сама истина. Автор, может, был бы и рад написать что-нибудь более правдоподобное и здравое, какую-нибудь реалистичную историю с хорошим концом и удобной моралью, но что поделать, если дела обстоят именно так и мир действительно устроен на сказочный лад.
Образованным европейцам (вспомним Льва Толстого) христианские чудеса часто казались наивными и смешными, плодом невежества и темноты. Сегодня о них даже как-то неловко говорить. Мы-то знаем, как все устроено на самом деле. У нас есть разум, наука, законы природы и общества, которым мы добросовестно следуем, понимая, что жизнь не обязана потакать нашим хотелкам. Неверлэндские феи в наших краях дохли бы как мухи. Мы слишком трезвые и рациональные, чтобы всерьез признавать или хотя бы замечать другую сторону реальности, забывая, что чудесность – главное свойство жизни, которое открывает нам глаза на ее первичные истоки. Весь последующий анализ, вся глубина восприятия и понимания деталей бесполезны, если мы утрачиваем это изначальное чувство тайны, хорошо известное детям.
Люди во все времена хотели невозможного – прежде всего, потому что им было слишком тесно в рамках заданных правил. В колдовских зельях, сапогах-скороходах или шапке-невидимке искали контрабандный способ обойти пределы естества. Все странное, сверхъестественное и фантастичное становилось глотком свободы и отдушиной, всякая небывальщина и чудо – протестом духа против диктатуры яви. Отменить магию и волшебство означало бы то же самое, что лишить людей праздников, оставив им только будни.
Во мне и в каждом из нас живет мечта о том, что мир властвует надо мной не безраздельно. Я поневоле должен следовать его законам, но в глубине души не признаю правомерности их притязаний. В нашем мире должно быть что-то более отзывчивое и человечное, чем природные законы, что-то проявляющееся вопреки физической реальности, через ее нарушение и сбой. Чудо – и есть то, что указывает на более высокий порядок власти, чем сила естественных причин. Если возможны чудеса, значит, нами правит не бездушная механика энергий и молекул, а живое и разумное начало, которое может нас услышать и понять. Мы уже не замурованы в железном панцире детерминизма, не закованы намертво в причинно-следственную цепь: в самой безнадежной ситуации можно найти выход, в самой беспросветной жизни – значение и смысл.
Человек стремится охватить собой все бытие и не терпит в этом никаких ограничений. В слишком строго очерченных границах ему нечем дышать. Он не выносит насилия и принуждения, даже ради собственного блага, и бунтует, когда его куда-то не пускают и хватают за руки. Мир математических законов и химических реакций – не то место, где он хочет и должен быть. Собственная воля и свобода ему часто дороже всякой выгоды и пользы, а бессмыслица и абсурд – ближе, чем логика и разум. В темные воды несбыточного и иррационального его тянут не невежество и инфантильность, а глубокий духовный импульс.
Христианство знает и понимает это лучше, чем какие-либо другие религии. Евангельская вера практически целиком держится на двух абсолютно невероятных вещах: воплощении Бога в человека и воскресении твари во плоти. Совсем не новая христианская этика, вполне представимая и без Бога, и даже не убежденность в том, что Христос был сыном Божьим, а вера в чудесное воскресение Христа лежит в корне христианства. Мы верим в Иисуса, и притом распятого, говорил апостол Павел: если Христос не воскрес, то и вера наша тщетна.
Вот почему чудеса так важны для христиан и почему они так настаивают на том, что жизнь чудесна и сказочна по сути. По линии чудес проходит рубеж, который отделяет просто умных, добрых и хороших людей от тех, кто, помимо всего этого, еще и верит в Бога. Это поворотный пункт и пробный камень веры.
Вспомним апостолов, для которых вопрос встал о вере ребром после казни Иисуса. Наутро к ним убежище прибежали женщины и сказали, что учитель, которого они похоронили меньше двух дней назад, снова жив и беседовал с ними. Это и был момент перехода от знания к вере. Если прежде они просто следовали за Христом, свидетельствуя о его делах, то теперь от них требовалось отказаться от здравого смысла, поставить себя в положение деревенского дурачка или ребенка, верящего всяким бабским басням. Насколько труден был этот шаг, говорит пример Фомы, который наотрез отказался верить в воскресение Иисуса, пока не увидит его лично и не вложит пальцы ему в рану, чтобы проверить, что это не фокус.
Вера и скепсис
Скажем прямо: любая попытка кого-то убедить, что Бог есть и что этот Бог – Христос, парадоксальна и нелепа, особенно сегодня. Это так же бесполезно и смешно, как взяться кому-то доказывать, что моя жена – самое красивое существо на свете. Пусть для меня это вещь совершено ясная и очевидная, но растолковать ее другим я не могу, как и многое другое. Например, я никого не могу убедить в том, что чайные розы в моем саду прекрасны, Кабанель бездарен, а Рембрандт велик.
Противоположность вере – не безверие, а недоверие, нежелание верить, страх быть обманутым. В нас глубоко въелся желчный скептицизм против всякого краснобайства, сладких сказочек, приманок для наивных дурачков. Мы прошли уже десятки и сотни путей, каждый раз заканчивавшихся разочарованием, поэтому не хотим идти еще и по этому. Хватит с нас вранья и вешанья лапши, лучше трезво и жестко смотреть в лицо миру, каким бы безжалостным он ни был, чем верить в каких-то воскресших чудотворцев и благостных исусиков, призывающих со всеми обниматься и всех любить. Мы будем верить в науку, в объективный мир, в твердые факты, в которых нельзя сомневаться хотя бы потому, что иначе они стукнут вас дубиной по башке и быстро приведут в чувство.
Христианская вера, очевидно, основана не на логике и рациональности, а исключительно на внутренней потребности. Те, у кого ее нет (или они думают, что нет), не хотят и не будут верить, несмотря ни на какие аргументы, и наоборот. В отличие от опыта, вера насквозь субъективна и ненаучна – в этом ее недостаток и ее преимущество. Знать можно только то, что действительно существует, а верить можно во все, что считаешь правильным и верным, каким бы невероятным это ни казалось.
Однако и у веры есть свои законы. Особенность чудес в том, что они происходят не каждый день, – это редкий и штучный товар, требующий концентрации воли и духовного прорыва. Поверить в невозможное значит принять некий личный вызов, пойти на риск без гарантии успеха. Тертуллиан неслучайно описывал христианскую веру в терминах парадокса и абсурда: «Умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно». Чтобы принять чудо, нужно поверить в истинность того, что не выглядит как истина. Уверовать просто во что попало не получится: для этого нужны веские основания, более глубокие и сильные, чем самоочевидность физического мира.
Для апостолов это ведь тоже была не просто интеллектуальная задача – верить воскресению Христа или нет, – а личный и живой вопрос: настолько ли мы любим своего учителя и так ли ему доверяем, что можем переступить через себя и принять сказку за правду? Никакого христианства, наверно, не случилось бы, если бы любовь и доверие не оказались выше здравого смысла.
Воскресение и свобода
Забудем про исцеление больных и бесноватых, хождение по водам, брак в Кане и умножение хлебов: все это только элементы чудесной истории, как волшебное копье Одина или лампа Алладина. Ни одно из них не имело последствий в будущем и никак не изменило человеческую жизнь. Главное и единственно ценное чудо христианства – воскресение Христа.
Самая страшная и непреодолимая антиномия этого мира – разрыв между необходимостью жизни и неизбежностью смерти. Как бы мы его ни заговаривали, ни прикрывали, ни примирялись, закутывая в разноцветные слои всевозможных мудростей и идеологий, он стоит голый и безобразный перед каждым из нас и спокойно ждет, когда мы в него рухнем. Можно написать целый трактат о том, что и как человечество противопоставляло смерти: стоическое принятие неизбежности, тихую печаль, смелость, вызов, смирение, насмешку – но все это похоже на бесполезные мимические представления перед глухой стеной, за которой ждут только тьма и неизвестность.
Человек инстинктивно боится небытия, хотя у него совсем нет опыта смертности и, наоборот, есть врожденное чувство бессмертия. Даже атеисты на каком-то глубинном, подклеточном уровне чувствуют и верят, что будут жить всегда, – что бы им ни говорили наука и повседневный опыт. Каждый из нас живет, ощущая себя вечным. «Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я» – самая христианская песня, написанная советскими атеистами.
Люди хотят бессмертия, и никакие рассуждения о молекулах и белках тут не помогут. Это насущная потребность, из которой растут все религиозные и философские системы, обещающие продолжение жизни за порогом смерти. Но все они, кроме христианства, говорят только о бессмертии души и ни одна – о бессмертии тела.
Эллины и римляне думали, что тело – это труп, который носит на себе вечная душа (мнение Эпиктета). Никакая вера, иудейская или индуистская, не предполагала, что люди воскреснут в теле и будут жить вечно. В этом проявляется принципиальная разница духовного и телесного, очевидная и непреодолимая, которой большинство учений и религий придерживается до сих пор.
Как раз за воскрешение плоти греки осмеяли Павла. Сам он считал телесное воскресение Христа – а значит, и самих христиан, – важнейшим пунктом своей веры: «если Христос не воскрес, мы несчастнейшие из людей». Это ноу-хау христианства, совершенно абсурдное для античной философии и здравого смысла и не менее нелепое, чем идея, что Бог стал человеком и был распят. Услышав про воскресение плоти, римляне только смеялись: значит, земля и небо исчезнут, а наше тело, это жалкое и эфемерное создание, будет вечным?
Хорошо, если душа бессмертна, но бессмертие души без тела – не самый лучший вариант. Бестелесная жизнь – это какой-то иной, чужой способ бытия, который в действительности не отменяет смерть, поскольку отменяет ее только наполовину. Человек не хочет умирать, не хочет становиться чистой душой: для него такое состояние и есть смерть, призрачное загробное существование, каким представляли его греки, описывая неприкаянных теней в Аиде. Воскресение в теле – это жизнь, полная и по-настоящему живая. Человек должен воскреснуть во плоти, потому что только такое воскресение и является настоящим.
Я понимаю, что для современного человека все это только детские сказки и вранье. Но перед тем, как отбросить их раз и навсегда, давайте попробуем всерьез разобраться в том, что дает нам воскресение. Речь идет ни больше ни меньше, как о нашем освобождении.
Каждый человек, рождаясь в этот мир, совершает свой кенозис. Нам приходится воплощаться в тело, чтобы общаться с другими людьми, но наша духовная сущность при этом грубо насилуется. Расплатой за рождение является постоянная тяжесть жизни, ее угнетающий давящий фон, «томительное дыхание», которое сопровождает все наше существование, постепенно усиливаясь с годами. Реальность напоминает театральный задник, на котором намалевана декорация бытия – сперва яркая и сочная, а потом все более блеклая и плоская, все тесней смыкающая душный круг. Объективный мир – необходимый фундамент жизни и в то же время тюремная стена, замыкающая нас со всех сторон.
Мы, люди опытные и знающие, живем компромиссами, апатией и привычкой. Это та самая выученная беспомощность, о которой много говорят в наше время. Мы смирились со стенами своей тюрьмы. Представьте, что вы заперты в огромном каземате с лабиринтом коридоров, комнат и перекрещивающихся корпусов, но без единого выхода наружу, – и вдруг среди заключенных проносится слух, что где-то в одном из его дальних открылась дверь на волю. Но выйти из нее можно, как в одном известном романе, только за счет потери разума.
Первые христиане не были идиотами и слабоумными, он прекрасно понимали, что воскресение во плоти – безумие, сумасшествие для всех здравомыслящих людей, «эллинов», привыкших к собственным цепям и держащихся за них так крепко, словно они и есть главная цель наших мечтаний. Но потом пришел Христос и объявил, что всего этого не нужно, потому что смерти нет. И такое дерзкое и наглое узаконивание чуда – не для наивных детишек и легковерных дурачков, а для рыбаков, воинов, мытарей и торговцев, людей поживших, опытных и умудренных жизнью, –сразу перевернуло весь мир вверх ногами.
Смерть и страдания отменяются. Не надо больше беспокоиться о еде или жилье, делать карьеру, иметь много женщин, стремиться к власти и деньгам. Есть нечто лучшее и большее, к чему мы призваны, – свобода и блаженство. Можно перестать заботиться, перестать бояться, потому что дело не в тебе, а в чем-то большем тебя, не во временном, а в вечном. Это и есть настоящее, правильное бытие, и если ты в нем, тебе уже ничего не страшно.
Христос говорил именно об этом. Не заботьтесь о завтрашнем дне, любовь изгоняет страх, истина сделает вас свободными, бремя Мое легко. Это то, чего мы хотим с детства, что живет в нас с рождения, чего мы ждем и жаждем в глубине, но что ежедневно разбивается о косную реальность, обращаясь в горечь и ожесточение, в грубость эгоизма и «житейскую мудрость». Эту жестокую, безразличную к нам реальность и отменяет воскресение, говоря, что она обман, временное помрачение, ложь.
Проснитесь, ободритесь и живите в полную силу: то, что Христос называет «царством», не только возможно, но и неизбежно. Оно не только будет, но уже есть, надо только шагнуть в него в порыве веры.
Суд и справедливость
Возможно, чудеса и даже бессмертие нужны не всем. А как насчет справедливости?
В глубине души все всегда понимают, что правильно, а что нет. Можно это отрицать, презирать, высмеивать или нарочно делать наоборот, но от самого знания никуда не денешься. Когда в фильме или книге творят несправедливость, мы инстинктивно чувствуем, на чьей стороне правда, и по-детски хотим, чтобы она восторжествовала, – разумеется, поскольку это не касается наших личных выгод и желаний и нам самим ничего не будет стоить.
Откуда берется это знание? Кант считал его единственным надежным доказательством существования Бога – «нравственным законом внутри нас». Атеисты в лучших традициях научного примитивизма выводят его из первобытного прошлого человека-обезьяны и борьбы за выживание. Объяснять можно по-разному, но сам факт такого знания отрицать нельзя, и те, в ком его голос звучит достаточно громко, будет ему следовать независимо от того, что является его источником. Оно всегда остается надежнейшим компасом для человечества и является не меньшей движущей силой истории, чем еда и власть.
Однако без воскресения души тяга к справедливости повисает в воздухе. Жизнь без бессмертия выглядит аморальной. Мы по опыту знаем, что никакой справедливости в мире нет, а если где и встречается, то как частный случай всеобщей несправедливости. Когда Сократа спросили, почему он думает, что душа бессмертна, тот ответил: потому что иначе добрые люди не получат никакой награды, а злые – воздаяния за зло. Выходит, что на самом деле неважно, как ты проживешь свою жизнь, будешь предателем или героем, праведником или негодяем, святым или садистом: делай что хочешь, нет никакого судьи, итог всем поступкам подводит смерть. Справедливость и истина никогда не восторжествуют, правда и добро так и останутся в дураках.
В утешение нам говорят, что люди будут помнить твои подвиги и добрые поступки, но всем известно, какая коротка у человечества память и как быстро исчезает из нее прошлое. Помнят только единиц, в силу случайности или удачи оставшихся в истории, всем остальным – тьма и забвение.
Чтобы справедливость могла осуществиться, нужны две вещи: посмертный суд и безошибочный судья. Недаром в христианстве вечная жизнь напрямую связана с судом. Но главное даже не в этом: нужно не то, чтобы грешники получили по заслугам, а то, чтобы они осознали сделанное ими зло и оплакали его последствия. Если жизнь не продолжится после смерти, то большинство людей никогда не поймет, что они натворили, не почувствуют боли своих жертв, не раскаются в своих поступках. Поэтому дело христиан не сравнивать, кто лучше или хуже, и не стоять над другими как судья, требуя своих прав и возмездия обидчикам, а всем вместе плакать над тем, как мы грязны, черствы и злы.
О том же говорит единственная молитва, оставленная Иисусом, – просьба о прощении из «Отче наш». Между гибелью и спасением стоит просто осознание того, что все мы грешны и виноваты и поэтому можем лишь прощать друг другу. Суд будет не только над нашими врагами, но и над нами тоже, и судить будет судья, который знает о нас все. Отдать себя «в руки Божьи» значит отдать себя тому, кто все сделает правильно и наконец расставит все по своим местам.
Этот судья не будет ни зол, ни пристрастен. Он поймет и учтет все твои боли и обиды, каждую несправедливость и жестокость, совершенную против тебя, и разделит их вместе с тобой. Он не накажет твоих мучителей, потому что иначе ему придется наказать и тебя, – ведь и ты для кого-то был мучителем, – но простит их вместе с тобой и простит вместе с ними и тебя за то, что ты сделал против других. Только после этого ты сможешь освободиться от зла, причиненного тобой или тебе.
Сыны Бога
Часто говорят, что христианство создано для слабых, для тех, кому нужно себя как-то утешить в суровом мире. Но христианство победило как раз потому, что оказалось сильным, сильней всего, что было раньше. Римские солдаты, распиная мучеников, удивлялись их стойкости, приписывая ее какой-то магии и волшебным зельям. Анахореты в Нитрийской пустыни поражали воображение, бросая вызов собственной природе и крайним пределам человеческих сил. Смысл христианства не в слабости, а в бесконечной силе человека, в беспредельности его возможностей, обусловленной вечностью и божественностью его бытия.
Никто не думает, что «Дао дэ дзин» призывает к слабости, как раз наоборот. Так же самоумаление и смирение христианин существуют не от слабости, а во имя всесилия и полноты.
Христианство впервые поставило человека на то место, на котором он всегда хотел и чувствовал, что должен быть. Это место незаменимого существа, стоящего в самом центре мироздания и сотрудничающего с Богом в создании вселенной. Уже в первой главе Библии говорится, человек был задуман и создан как сосуд, в который мог войти дух Божий и этим породнить создание с создателем. Иначе говоря, он изначально был предназначен к обожению.
Обожение – термин, который невозможен нигде, кроме христианства. Только христианам могло прийти в голову, что Бог может счесть человека достойным того, чтобы стать с ним единым целым. В других религиозных и философских учениях грань между божеством и человеком непреодолима, а отношения Творца и твари неизменны и статичны, как статусы сеньора и крестьянина в феодальном обществе. Объединение божественной и человеческой природ считалось чем-то таким же немыслимым, как союз гончарного мастера с собственным горшком.
Все последующие события евангельской истории продолжали ту же линию. Рождение Христа случилось не для чего-нибудь, а ради обожения человека: как писал св. Афанасий, «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом». Воплощение Бога в человека означало его окончательное богоусыновление. Иисус часто говорит, что Бог – не господин и царь, а отец, которых любит людей как своих детей. Он помнит и ценит каждую «заблудшую овцу», каждую особь человеческого рода, даже самую грешную. Благодаря боговополощению человек становится своим для Бога, дорогим и близким, как член божественной семьи.
Для нехристианского сознания все это кажется странным и нелепым. Что еще за детские фантазии? Бог, если уж вы в Него действительно верите, – серьезная, далекая, непостижимая вещь, он не станет играть в поддавки с собственной тварью. Зачем ему создавать какое-то двойственное существо, объединяющее Бога с человеком? Чем оправдана исключительность человека в глазах Творца?
Надо признать, что вопрос о призвании человека ставился в христианстве гораздо реже, чем о его падшести и необходимости спасения. Однако и на него есть внятный, хотя и неожиданный ответ. Бердяев писал, что назначение человека – борьба против небытия. Наука, искусство, культура, ремесло, сама человеческая жизнь – все работает на эту миссию. Без нее тварная природа останется только заготовкой, непроявленным снимком, где не сможет проступить сотворенная вселенная: ничего из того, чего не коснется человек, не будет существовать.
На самом деле, сотворение мира еще не закончено. Все созданное Богом не может быть завершено, пока не одухотворено человеком и не приобщено через его посредничество к Создателю. Человек для того и сотворен из двух природ, чтобы выполнить эту задачу и завершить божественный план «шестоднева». Бог помещает в него свой дух как троянского коня, тайного агента, которого отправляет на чужую территорию, в мир косности и темноты, чтобы перетянуть его на свою сторону. Человек – соглядатай и вербовщик Бога, который должен пропустить все творение через себя, чтобы сделать его действительно существующим.
Отсюда идет бесконечная ценность человека, впервые заявленная христианами. Человеческая личность – нечто абсолютное, равносильное целому мирозданию и не размениваемое ни на какие общественные и идеологические ценности. Ничто не может быть выше человека – ни государство, ни класс, ни церковь, ни самые возвышенные и благородные идеи. Личность ни к чему нельзя принуждать, ею ни для чего нельзя жертвовать: только она сама, добровольно и свободно, может выбирать свои цели и служить своим идеалам. В реальной жизни это сплошь и рядом нарушалось самими же христианами, но высокое назначение человека закрепилось в культуре и сознании и сделало мир таким, каким он есть сейчас.
Когда гуманисты Ренессанса поставили на вершину мира человека, они убрали со сцены Творца, но сама сцена была уже создана христианством. Только после него, а не до и не вместо него, мог появиться гуманизм. О «высоком достоинстве человека» писали люди, еще знавшие и помнившие, откуда идут его истоки. Мыслители вроде Пико делла Мирандолы воспевали человеческую личность, обращаясь к апостолу Павлу и пророкам.
Позже наука подхватила эту идею, окончательно утратив ее божественную составляющую. Научный атеизм продолжал по привычке восхвалять человека как преобразователя мира и творца, не замечая, что в отсутствии Бога его высокий статус повисает в воздухе. Внутри самой науки нет никаких оснований, чтобы наделять человека какой-то особенной миссией или призванием, отличающим его от таковой у жирафа или муравья. Бездушной материи все равно, кто перед ней – чернильная каракатица или мыслящее существо. Наука всячески принижает личность, делая ее природным и общественным продуктом, и в то же время лицемерно говорит про ее безграничные возможности и неисчерпаемый потенциал. В своей философской немощи она заученно продолжает следовать прежним понятиям о величии человека, которые были выработаны не ею, а христианством.
Земная власть. Смягчение нравов. Благотворительность. Легенды.
Когда ругают церковь, обычно вспоминают о том, как мало она сделала для людей и общества. Христова вера не смягчила нравы и жестокости средневековья, не сопротивлялась всем ужасам пыток и кровавых войн; фарисейски проповедуя высокие истины любви и милосердия, она сама только служила и угождала власть имущим. Все это верно, но не стоит забывать, что христианство совершило намного более глубокий переворот, изменивший сам фундамент власти. Оно впервые создало альтернативную силу, которая оспорила прерогативы государства и бросила вызов земным авторитетам, противопоставив им авторитет духовный.
Не знаю, о чем думал Константин, когда вводил нео-иудейскую веру в римский пантеон, но для управления государством трудно было найти мнее удобную религию, чем христианство. Понятно, что власть всегда может приспособить и подмять под себя любую религиозную доктрину, но учение Христа очень мало подходило для этой роли.
В христианстве изначально не приветствовалось поклонение ничему земному. Когда говорили «раб Божий», то имели в виду – никого из людей. Человек должен повиноваться закону и правителю, но его высший судья и вершитель судеб – Бог, ему надо служить и его слушать в первую очередь. Сама власть давалась христианскому государю только при условии принятия им постулатов веры и подчинения божественным властям. Вера эта была настолько плохо приспособлена к земной власти, что, как ее ни кривили и не коверкали, она сплошь и рядом натыкалась на неразрешимые парадоксы, в которых монархам приходилось если не исполнять, то по крайней мере помнить и учитывать евангельские заповеди.
Поданные христианских государств жили как бы в двух мирах сразу. Они постоянно находились в раздвоенном состоянии – подчинялись земным правителям и в то же время смотрели выше, на Того, кому служили и покорялись все, включая королей. Его мнение было важнее и вернее всего, что говорили и делали государи и цари. Сами правители волей или неволей признавали, хотя бы на словах, что они не последняя и не самая главная инстанция. Многие монархи были настоящими верующими и разделяли христианские представления о добродетели и благе. Они изо всех сил старались вести благочестивую жизнь и принимали тяготы власти как христианский долг, стараясь управлять вверенной им державой в соответствии с предписаниями церкви.
В IX веке болгарский царь Борис, совсем недавно принявший христианство, направил папе римскому небольшой вопросник, спрашивая о том, как ему теперь воевать, судить и вести другие государственные дела, не противореча христовой вере. Должен ли, например, государь как христианин прощать воров, убийц и других преступников? Как ему поступать с трусами, предателями и дезертирами? Что делать, если враг напал во время Великого поста или посреди молитвы: воевать или нет? Как поступать, если одно христианское государство идет войной на другое? Все эти вопросы продолжали столь же остро стоять в последующие столетия, но цари быстро скоро перестали их задавать.
Попытки богобоязненных царей править в соответствии с духом христианства приводили к противоречиям и конфликтам, которые тяжким бременем ложились на их совесть. Случалось, что какой-нибудь венценосный святой, обнаружив, что его королевский долг не совпадает с обязанностями христианина, выбирал евангельский идеал мира и любви и следовал ему вопреки всему, даже ценой своей жизни. На Руси до сих пор помнят Бориса и Глеба, отказавшихся воевать со своим братом Святополком, поскольку братоубийство было несовместимо с божьей правдой. В средневековой Европе бриттский король Сигеберт и англосаксонский Освиу предпочли умереть, но не проливать крови в войне с соседями. Многие кельтские, английские и франкские правители добровольно уходили в монахи, устав от бремени земной власти и взыскуя царствия небесного.
Короли и князья слушали церковь, когда она говорила совершенно абсурдные и наивные по земным меркам, но христиански правильные вещи о милосердии и мире. Характерный пример – «Божий мир» и «Божье перемирие», придуманные в XI веке. На соборе в Тулузе, а потом в Клермоне церковные власти постановили отлучать от Церкви любого, кто поднимет руку на беззащитных бедняков, торговцев, женщин и паломников. Епископ Гифред Нарбоннский торжественно писал: «Пусть ни один христианин не убивает другого христианина; ибо тот, кто убивает христианина, проливает кровь Христову». Позже Церковь пошла еще дальше и запретила воевать армиям в любые дни недели, кроме понедельника, вторника и среды: все остальное время среди христиан должны были «воцаряться твердый мир и перемирие». Для соблюдения этих решений были созданы особые «лиги мира» со своим судом, казной и боевыми отрядами, набранными из добровольцев. На деле эти утопические постановления почти никто не соблюдал, но уже то, что правители не подняли их на смех, а восприняли всерьез, говорит о том, насколько авторитетным был голос Церкви.
Христианизация государства давала узкий, но важный зазор между человеком и властью. Как ни закабалены были жители европейских королевств, все-таки у них оставалась небольшая отдушина, дававшая глоток свободы и надежды. Они помнили и знали, что воля монарха, – еще не все. В конце концов, при желании любой поданный мог выйти из-под власти короля, просто перейдя в другую, церковную юрисдикцию, где действовали уже свои законы и права. А можно было уйти и еще дальше, из самой церкви – в отшельничество или паломничество, в странствия христовой ради веры, в миссионерство на задворках мира. Можно было пропасть с концами в глухих лесах или болотах, уплыть на неведомые острова, чтобы век или два спустя просиять среди потомков с именем святого.
Никто не знает, как много было этих анахоретов и пустынников, сооружавших себе шалаш где-нибудь в дремучей чаще и селившихся возле журчащего ручья, чтобы вкушать мирное и дружить с медведями и львами. Когда их настигали почитатели и суета мира, они уходили еще дальше, в непролазные дебри, на таежные реки и безымянные озера, где на тысячи миль были только лисицы, бобры и барсуки и над морем леса торчала макушка одинокой церкви. Проходило время, и, окруженные золотым сиянием оправ, они появлялись на иконостасах соборов и церквей, умиляя прихожан каким-нибудь славным чудом или подвигом – исцелением немощного или укрощением чумы.
Красота этой чистой и тихой жизни утешало измученных поборами и побоями крестьян, услаждала души райской сладостью и смягчала бесчеловечный мир, задавленный грубостью и цинизмом власти. От житий святых шел дух радости и свободы, возвышавший мысли и дававший чувство сопричастности с небесной славой. Не будь этого светлого ориентира – знака другой истины и другой жизни, жизнь людей была бы совсем темной.
Но христианство целило общество не только обаянием святости, оно приносило и практическую пользу. Милосердие и благотворительность были не пустым словом – за ними стояли реальные поступки и дела. Помощь бедным, слабым, больным золотой нитью пронизывает всю историю Европы – от перевала Сен-Бернар, где монахи зимними ночами выходили искать заблудившихся паломников, до доктора Гааза, который ходил по тюрьмам и больницам и тратил все свои средства, чтобы облегчить мучения страдальцев.
Самые захудалые цари не могли игнорировать этот призыв к сочувствию и помощи. Какой монастырь не делился своими запасами хлеба и муки, спасая крестьян от голодной смерти? Какой государь упускал возможность открыть приют для сирот и больницу для инвалидов, раздать милостыню нищим или назначить пенсию для вдов, прославляя себя щедростью и милосердием? В христианских странах десятками и сотнями строились богадельни, школы, училища для бедняков. Пусть это ничего не исправляло и не меняло по сути, не избавляло от бесчисленных бедствий и несправедливостей, причинявшихся тем же государством (и к тому же часто фальшивило и отдавало фарисейством), но все-таки смягчало и гуманизировало общество, создавало тот общий дух сострадательности и человечности, неприятия жестокосердия, при котором стыдно было ничего не делать для падших, убогих и бездомных.
Под влиянием христианства благотворительность, помощь неимущим стали нормой и хорошим тоном. Сейчас они кажутся чем-то настолько естественным и само собой разумеющимся, что едва ли не каждое публичное лицо, заботящееся о своей репутации, считает своим долгом пожертвовать крупную сумму на разработку какого-нибудь нового лекарства или в фонд спасения амурских тигров. Общество стало более милосердным если не по вере, то хотя бы по традиции, и это прямая заслуга христианства.
Демагогия во спасение
В прошлой статье говорилось о «мутности» христианства и натяжках, к которым прибегают приверженцы этой веры, чтобы свести вместе и увязать торчащие в разные стороны концы. Посмотрим на эту ситуацию глазами христиан.
Для христианина между верующим и неверующим примерно такая же разница, как между зрячим и слепым. Представьте, что у вас открылись дополнительное зрение и вы начали видеть то, чего не видят другие. Никаких объективных доказательств у вас нет, вы не можете дать другим свои глаза и сделать для них достоверным то, что очевидно для вас. Как донести это видение до других людей, как убедить их в том, что эти вещи, для вас такие несомненные и ясные, действительно существуют? В общем, никак. Можно только попробовать указать на источник света, спросить: «Вот, видите этот свет?» – и, услышав «нет», развести руками.
Именно так поступают христиане, когда цитируют неверующим Новый завет и в стотысячный раз излагают рассказанную в нем историю, надеясь, что она сама по себе наполнит слушателя светом самоочевидной истины. Если этого не происходит, им остается только захлопнуть книгу и пойти дальше по своим делам. Но человек, тем более христианин, не может поступить так бесчеловечно, не может позволить слепому продолжать идти в яму, где тот обязательно сломает себе шею. То, что мы воспринимаем как софистику и лживость, – это попытки донести спасительную информацию для погибающих людей, попытка схватить их за руку и оттащить от пропасти, заодно поделившись тем счастьем и радостью, которые щедро излил на них Творец и которые могут быть излиты на каждого, кто захочет их принять.
Христиан можно упрекнуть разве что в неумении поставить себя на чужое место. Сами-то они уже забыли, что значит быть неверующими. Они живут и действуют изнутри того, что знают и видят, и изо всех сил пытаются помочь увидеть это другим, прибегая к аргументам, очевидным для них, но сомнительным для остальных. Это невольная и бессознательная лживость человека, абсолютно уверенного в правильности того, что он говорит. Христианам все их натяжки и софизмы кажутся убедительными потому, что заранее подкреплены стоящими за ними безусловной истиной. Так загулявшийся допоздна подросток не звонит встревоженной матери, потому что знает, что с ним все в порядке, но не понимает и не чувствует того, что его матери это неизвестно и она сходит с ума от беспокойства, думая, что его уже нет в живых.
Тяготы и выгоды христианства
Подведем итоги.
Христианам можно посочувствовать. Верующие люди не дураки и не слепые, им так же тяжело жить, как и нам, тяжело нести свое служение. Холод бытия, как и нас, пронизывает их до костей. Часто им еще труднее, потому что их вера постоянно подвергается испытанию реальностью, которая почти всегда не подтверждает, а опровергает ее. Косность давит со всех сторон, все норовит превратиться в повседневную привычку, в набор шаблонных правил, в бессмысленный обряд. Духовная жизнь, как называют ее христиане, требует недюжинной внутренней силы, безусловной строгости к себе и самодисциплины.
Христиан часто упрекают в близорукости. Да, иногда они действительно плохо видят реальность, но зато хорошо видят то, что стоит за ней. Эта подслеповатая мудрость позволяет им сохранять тот мирный дух и просветленность лиц, которыми я восхищаюсь и которым глубоко завидую. Очертив себя волшебным кругом веры, они могут погружаться в такие бездны и клоаки, куда я никогда не отважусь сунуть нос, и выходить оттуда с бодрым духом и несмущенным сердцем. Божественное присутствие в мире освещает для них все – даже грязь и кровь – теплым фильтром смысла и любви, словно в воздухе рассыпали золотую пыль, которая смягчает и обезболивает любые, даже смертельные удары. Что бы ни случилось, ничто не может заставить их впасть в уныние или привести в отчаяние. На худой конец они всегда могут сказать: я не знаю, почему и зачем это нужно, но я доверяю Богу, который знает, и этого достаточно.
Паскаль писал, что верующий в Бога держит пари, которое невозможно проиграть: если он ошибется, то не потеряет ничего, а если окажется прав, то получит все. Это справедливый, но слишком рассудочный аргумент. Дело не в выигрыше или проигрыше, а в том, что вера в Бога сама по себе оправдывает бытие, придавая ему твердое основание и смыл. Она дается как дар, как особое призвание, которое, точно вьючное животное, всю жизнь тащит на себе его владельца. Вооружившись верой, человек становится практически неуязвим, потому что в любых обстоятельствах у него есть нечто большее, чем он сам, – абсолютный залог, оправдывающий любые траты. Поступив на службу вечности, взамен он получает ее силу и авторитет, как посол могущественной империи, прибыв к чужому двору, может рассчитывать на все ресурсы и мощь своей державы.
Христианам можно и нужно позавидовать. Религиозный человек при любом раскладе находится в лучшем положении, чем атеист. Вера не мешает ему быть ни умным, ни деятельным, ни сильным и целеустремленным, она не лишает его никаких даров и не умаляет ни одно из его достоинств, но добавляет к ним один дополнительный ингредиент, который объединяет и усиливает все остальные. Если ты стал христианином, тебе сильно повезло. Христиане похожи на тех людей, у которых в детстве был тайный воображаемый друг, какой-нибудь лунный заяц или лесной олень, помогавший им пережить тяготы и страхи первых лет. На сквозняке жизни им уютно и тепло, в их комнатах намного чище и светлее, в их окна видна даль, которая закрыта для других. Верить в Бога – это счастье, недоступное большинству людей.