— Петрович, собираемся, — говорю я, и он встаёт с коврика у входной двери.
Не тянется, не зевает. Просто поднимается и идёт к порогу. Знает — пора.
Уже три года каждое утро одно и то же. Я беру удочки, складной стульчик, термос с чаем — он ждёт у двери. Выхожу — он за мной. По двору, через дорогу, по тропинке к реке. Метров триста, не больше.
Идёт рядом. Правда, иногда отвлекается на птиц, но быстро возвращается. Серый, полосатый, с белыми лапами и одним рваным ухом — память о прежней жизни. Морда серьёзная, взгляд внимательный.
Первое время соседи удивлялись. Борис Сергеевич из пятой квартиры всё приставал:
— Василий Иванович, ну что за блажь такая? Кот на рыбалке. Он же у вас рыбу не ест.
— Не ест, — соглашался я. — Зато не болтает.
Борис Сергеевич смеялся, но правды не понимал. А правда была простая — с Петровичем хорошо. Тихо. Спокойно.
Пришёл он ко мне три года назад. Осенью, когда дожди начались. Сидел у подъезда, мокрый, худой. Я тогда ещё на заводе работал, приходил в седьмом часу. А он каждый день там — в картонной коробке, которую кто-то из жильцов поставил.
Неделю так было. Я проходил мимо, он смотрел. Не мяукал, не просился. Просто смотрел.
Жена моя, Раиса Михайловна, умерла два года до того. Рак. Быстро всё случилось. Полгода и нет человека. Дома тихо стало. Слишком тихо.
В тот день дождь сильный был. Я поднимался по лестнице, слышу — вода по козырьку стучит. И думаю: завтра, может, его уже не будет. Замёрз, заболел. Или ушёл искать другое место.
Вернулся вниз. Кот сидел в той же коробке. Морда мокрая, глаза грустные.
— Что, — говорю, — холодно тебе тут?
Он на меня посмотрел. Не мяукнул, не потянулся. Просто посмотрел.
— Ладно, — сказал я. — Пойдём погреемся.
Поднялись. Он за мной по лестнице шёл, лапы мокрые следы оставляли. Дома сразу к батарее лёг. Я ему миску с молоком поставил, кусок варёной курицы дал. Поел, умылся и спать завалился.
Проспал часов двенадцать. Утром встал, ко мне подошёл, сел рядом. Смотрит. И я понял — остаётся.
Петровичем назвал в честь тестя покойного. Михаил Петрович был мужик немногословный, но дельный. Вот и этот такой же — лишнего не скажет, зато рядом будет.
На рыбалку впервые взял через месяц. Вышел утром, он у двери сидит, смотрит выжидательно. Подумал — а что, попробую.
— Только молча, — предупредил. — И не лезь в воду.
Не лез. Дошли до реки, я удочки разложил, стульчик поставил. Он походил вокруг, обнюхал всё, потом сел метрах в двух, на небольшом пригорке, откуда всё видно. И замёр.
Три часа просидел. Двигался, конечно — то умывался, то потягивался, но не мешал. Когда рыба клевала — голову поворачивал, смотрел, как я вытаскиваю. Но не лез, не пытался лапой достать.
А когда пора домой стало — сам встал и к тропинке пошёл.
Понравилось ему, видимо. С тех пор начал проситься. Как увидит, что я удочки собираю — сразу к двери. И теперь ходим только вдвоём.
Место у нас есть постоянное. Заводь небольшая, где вода спокойная, течение слабое. Дуб старый растёт, под ним хорошо — и тень есть, и место ровное. Я стульчик ставлю, удочки закидываю. Петрович справа от меня устраивается, на пригорке. Оттуда ему всё видно — и поплавок мой, и тропинку, если кто идёт.
Разговариваем мало. Точнее, я иногда что-то скажу, а он слушает. Но чаще молчим. Каждый своим делом занят. Я рыбой, он — наблюдением.
Клюёт — я подсекаю, он голову поворачивает. Рыба сорвалась — он словно сочувствует. Мол, бывает.
Другие рыбаки иногда подходят. Удивляются:
— Ничего себе, кот с вами рыбачит. Приучали?
— Сам приучился, — отвечаю. — Любит тишину.
Петрович в такие моменты чужих не замечает. Сидит, на воду смотрит. Своё дело делает.
Раз пришёл мальчишка, соседский. Максим его зовут, лет десять ему.
— Дядя Вася, можно кота погладить?
— У него спроси, — говорю.
Максим руку протянул. Петрович обнюхал, немного помедлил и разрешил. Даже мурлыкнул слегка.
— Хороший у вас кот, — сказал мальчик.
— Да, хороший, — согласился я.
А Петрович в это время уже обратно на своё место вернулся. Дела детские его не очень интересовали.
Так жили до прошлой осени. До октября.
Заболел я. Сначала думал — простуда обычная. Кашель, температура, голова болит. А через неделю в больницу попал. Врачи долго обследовали, анализы разные брали. Потом сказали — пневмония тяжёлая, лежать надо, лечиться.
Месяц в больнице провёл. Племянница Катя приезжала, вещи передавала, за квартирой смотрела. И за Петровичем тоже.
— Дядя Вася, — говорит она мне, — кот ваш чудит. Каждое утро к двери подходит, сидит там долго. Потом к окну идёт, на улицу смотрит. И так весь день.
— Привык, — объяснял я. — Ничего, скоро домой вернусь, всё как прежде будет.
Но дома оказалось не легче. Слабость такая, что с кровати встать трудно. Таблетки горстями пил, уколы Катя делала. А до реки как пешком топать? Полкилометра туда, полкилометра обратно. Не дойду.
Петрович каждое утро ко мне подходил. Садился рядом с кроватью, смотрел молча. Не требовал ничего, не мяукал. Просто смотрел. И казалось мне, что он спрашивает: когда пойдём?
— Скоро, — говорил я ему. — Потерпи немного.
Но ноябрь прошёл, декабрь начался, а я всё лежал. Хорошо, если до кухни доберусь, чай заварю. А он всё ждал.
В январе Катя мне говорит:
— Дядя Вася, а Петрович куда-то уходить стал. Утром есть, к обеду нет. Поздно вечером приходит.
— Как это уходит? Куда?
— Не знаю. На улицу. Думала, может, к соседям ходит кормиться. Спросила — никто не видел.
Забеспокоился я. Что, если потерялся? Или кто-то обидел? Зима на дворе, мороз. Где он пропадает?
Но каждый вечер возвращался. Усталый, лапы мокрые, иногда шерсть в снегу. Поест, к батарее ляжет. И молчит.
Через неделю не выдержал.
— Катя, — говорю, — проследи, куда он ходит.
Она на следующий день позвонила:
— Дядя Вася... он к реке идёт. На ваше место. Сидит там один.
Горло перехватило.
— Долго сидит?
— Часа два, может, три. Потом домой.
Лежу и представляю: Петрович у старого дуба. Один. На моё место смотрит, где стульчик стоял. Ждёт.
Не мог больше. К весне силы немного вернулись. В марте попробовал встать с кровати, впервые за долгое время. Оделся потихоньку, куртку надел.
— Дядя Вася, вы что? — испугалась Катя. — Куда собрались?
— На минутку, — говорю. — Только посмотрю.
Шёл очень медленно. Каждые тридцать метров останавливался, дышал. Ноги ватные, в груди тяжесть. Еле дошёл.
Тропинка знакомая. Кусты те же. Поворот к реке.
Сидит он на пригорке. Спиной ко мне. Смотрит туда, где я обычно удочки ставил.
— Петрович, — позвал тихо.
Обернулся. Секунду смотрел, будто не верил. Потом встал, подошёл. Не бежал — шёл степенно, как всегда.
Подошёл, мордой в руку ткнулся. Мурлыкнул тихонько.
Я на пенёк сел, он рядом устроился.
— Извини, что заставил ждать, — сказал.
Мы сидели, на реку смотрели. Вода тёмная, ледок по краям. Тихо кругом.
— Завтра с удочками приду, — пообещал.
Он на меня посмотрел, будто понял.
Домой шли вместе. Он рядом, как раньше. Не убегал, не торопился. Просто шёл.
С тех пор мы снова рыбачим. Не каждый день — сил не хватает. Два-три раза в неделю. Иногда всего на час.
Рыбы ловлю меньше. Руки дрожат, концентрация не та. Но это неважно. Главное — мы опять вместе.
Петрович на своём месте сидит. За поплавком следит. На меня иногда поглядывает. И чувствую — он понял. Что я его не бросил. Что мы друг другу нужны.
Позавчера мальчишка опять пришёл. Максим.
— Дядя Вася, вы всегда с котом рыбачите?
— Всегда, — ответил.
— А зачем? Он же рыбу не ест.
Посмотрел я на Петровича. Сидит, прямой, серьёзный. На воду смотрит.
— Знаешь, Максим, — сказал, — есть вещи, которые одному делать скучно. А вместе — хорошо. Даже если молчим.
— Понятно, — кивнул мальчик.
А Петрович в этот момент голову повернул, на меня посмотрел. Долго так смотрел.
И чувствую — он всё понимает.
Вчера опять были на реке. Я удочку закинул, он на пригорке устроился. Клевало неплохо — три карасика поймал, одного окунька. Петрович каждый раз голову поворачивал, смотрел, как вытаскиваю.
А когда домой собираться стали, он первый встал. К тропинке пошёл. Но не быстро, не торопясь. Ждал, пока я удочки сложу, стульчик возьму.
Идём по тропинке, он рядом. И я думаю — хорошо, что он тогда под дождём сидел. Хорошо, что не прошёл мимо. Хорошо, что мы друг друга нашли.
Дома он на коврик лёг, я чай заварил. Рыбу почистил, на ужин пожарил. Ему тоже кусочек дал — он хоть и не рыбак, а угощение любит.
Поел, ко мне подошёл. Рядом с креслом устроился. Мурлычет тихонько.
— Завтра опять пойдём? — спрашиваю.
Он на меня смотрит. Глаза умные, внимательные.
И я знаю — пойдём. Обязательно пойдём.
Потому что мы с ним команда. Рыбацкая команда. Хоть рыбы мало ловим, зато тишину ценим. И друг друга.
А это, может, и важнее всего.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.