«Она завещала всё... кошке?»
Я не сразу понял, что тётя Рая — легенда. Ну, в смысле — с большой буквы. Тогда она просто приходила раз в полгода, приносила с собой кошку Мурку в переноске цвета гроба и банку варенья — то смородина, то облепиха, один раз была даже айва, и то с каким-то философским послевкусием.
— У вас работа нервная, — говорила она, застёгивая на шее шаль, которую сама же только что расстегнула. — А варенье — от души. Домашнее. Без сахара.
— А от души с айвой можно?
— Можно. Только на кошку не ругайся.
Мурка, между прочим, была типичной старой кошкой: шерсть клочками, хвост как перышко, морда вечно недовольная, когти — как крючья у аллигатора. Лечиться она не любила. Тётю Раю, правда, обожала. Я видел: как только та сядет в кресло, Мурка запрыгивает к ней на колени, закрывает глаза и урчит. Всё, мир спасён.
А потом всё случилось как-то сразу.
Позвонила медсестра из поликлиники:
— А вы ведь знали Раю-то? Она же к вам с кошкой ходила?
— Ну, знал. Что случилось?
— Умерла. В доме. Сама. В шапке.
— В шапке?
— Лето же, жара… а она в шапке. Ну, возраст.
— Кошка?
— Кошка в порядке. Лежала рядом, не отходила, говорят.
Я вздохнул. Печально, но чего уж — возраст, как говорится, не поддаётся лечению. Мы на этом моменте все думали, что история закончена. Но, как выяснилось, она только начиналась.
Через пару дней ко мне в клинику влетела девушка лет тридцати пяти с глазами, как у совы в пожаре.
— Вы — ветеринар?
— Ну… да.
— Вы знали мою тётю. Раису Павловну.
— А-а-а, да, с Муркой. Очень жаль, конечно…
— У неё оказалось… ЗАВЕЩАНИЕ.
— Ага?
— На три миллиона.
— Ну, бывает.
— ВСЁ — КОШКЕ.
Вот тут я завис.
— В смысле… кошке?
— В прямом, — она трясёт каким-то ксероксом, где жирными буквами написано:
«После моей смерти всё имущество — на содержание Мурки. До самой смерти кошки. Если Мурка умирает — всё Люсе».
— Кому?!
— Люсе. Мы вообще не знаем, кто это!
На этом моменте из моего кабинета выглянула ассистентка и, кажется, хотела спросить, сколько капельниц ставить у таксы. Увидела эту сцену — и молча ушла. Видимо, капельницы подождут.
— Так… — говорю я, пытаясь логически вырулить. — А кто у вас в семье ближайшие?
— Я, мамаИ ещё два племянника.
— А Люся?
— Да хрен её знает, кто она! Может, медсестра. Может, соседка. Мы в шоке. Мы ж думали, она с маразмом, а у неё — завещание. И бабки. И кошка-олигарх.
Я на всякий случай сел. Девушка, кстати, села тоже. На край стула. Как на мину.
— А кошка… где?
— У меня. Пока. Но я вам так скажу — мама уже шепчет, мол, может, «усыпим по-быстрому».
— Простите?
— Ну типа, если кошка умирает — деньги Люсе. А Люсю мы не найдём. Значит, можно будет «оспорить».
Я посмотрел на неё, потом на календарь, потом на банку с ватными палочками. Они были менее абсурдны, чем то, что я слышал.
— Знаете, — говорю я, — тётя Рая, конечно, странная была. Но не сумасшедшая. Раз завещание написала, значит, понимала, кому доверять.
— Так кошке! Она доверяла КОШКЕ!
— Ну… кошки редко берут ипотеку на себя. Это уже плюс.
— Это бред! — вскакивает она. — Она бы НИКОГДА не сделала такого!
— А вы когда в последний раз её навещали?
— Ну… на девятый день смерти деда.
— Это восемь лет назад.
— Да какая разница! Мы — её семья!
А вот тут я вспомнил, как тётя Рая однажды сказала мне в коридоре:
— Они все ждут, когда я сдохну. Даже дверь открывают ногой. А кошка — она живая. Она со мной до конца будет.
Я тогда не понял, что это не образно. Это буквально.
— Значит, что делать будете? — спросил я.
Девушка промолчала, потом выдала:
— Вы ведь знали Мурку. Напишите, что она… ну… «в критическом состоянии». А? По-доброму.
Я пошёл за капельницами.
И за адвокатом. На всякий случай.
«Кошка не подписывала!»
На следующий день кошку принесли в переноске цвета на этот раз жабы. То есть когда-то она, возможно, была болотной зеленью, но за годы обросла налётом старины и подозрений. Внутри сидела Мурка. Та самая. Не в духе.
— Мы подумали, — начала племянница тёти Раи с лицом КГБэшницы на пенсии, — вы же были её ветеринар последние годы. Вы можете… ну… подтвердить, что у Мурки были проблемы все-таки.
— С чем именно?
— Ну, она старая. Еле дышит. Я вам уже говорила.
— Сейчас проверим.
Я открыл переноску, и Мурка тут же с отчаянием в глазах метнулась в угол стола и зашипела. При этом выглядела она бодро, глаз блестит, нос влажный, когти на месте. Старая, но живее всех живых.
— У неё отличное состояние. Для кошки в возрасте — прямо как Ричард Гир.
— Но вы же не знаете, что с ней ночью. Она кашляет!
— Кошки не кашляют, если только у них не бронхит или не шерсть в горле.
— Вот! Может, бронхит?
— Может, и чудовище под кроватью. Но лечить-то зачем? Вы ж хотите, чтобы она умерла?
Тут они переглянулись. Девушка, которую звали Кристина (и которая была «главной племянницей»), даже сделала вид, что обиделась.
— Ну что вы такое говорите… Мы же… семья! Мы хотим, чтобы ей было… ну, спокойно.
— Спокойно?
— Да. Навсегда.
Мурка чихнула. Точно в сторону Кристины. Мне показалось — с характерным презрением.
— Я ей назначу витамины, — говорю. — А ещё — видеонаблюдение.
— Чего?
— Ну вы ж хотите, чтобы всё было «по закону»?
Пока они возмущались, в приёмную вошла женщина. Лет сорока, в пальто цвета меланхолии, с пакетом из «Пятёрочки». Она замерла, увидев нас, и сказала:
— А я, собственно, за Муркой пришла.
Наступила тишина. Медицинская, жирная, натянутая.
Кристина прищурилась:
— Простите, вы кто?
— Люся. Соседка. Я у Раи ключи держала. И еду ей носила. До конца. Она в завещании написала — если с кошкой что, я присмотрю.
— Ага. И три миллиона, да? Тоже вы присмотрите?
Люся пожала плечами, как будто речь шла о капусте.
— Да я не из-за этого. Там же чётко: «всё — кошке. Если кошка умрёт — Люсе». Ну, умрёт — значит, мне. Не умрёт — не мне. Чего вы кипятитесь?
И тут началось.
— МЫ РОДНЯ!
— А я — соседка. И с ней последние годы. Вы где были, когда у неё давление скакало?!
— Да что вы вцепились в эту кошку!
— Это вы в неё вцепились!
— Она же — ЖИВОТНОЕ!
— А вы — людоеды!
Мурка в этот момент улеглась на стол и зевнула. Как будто видела всё это уже раза три: сначала за телевизором, потом за дверью, теперь вот — в кабинете.
Я понял, что дело пахнет судом. Или хотя бы киселём в лицо на поминках.
— Послушайте, — сказал я, — кошка — жива. И согласно завещанию, деньги — на неё.
— А кто будет следить, что вы не тратите их… ну, знаете… на себя? — подозрительно спросила Кристина.
— Я — никто. Я — ветеринар. А вот вы — семья. И суд, скорее всего, решит: раз кошке нужно питание, уход, наблюдение, витамины, — значит, будет фонд. И куратор.
— Фонд?
— Ну, например, юридическое лицо. На имя Мурки. А расходы — через отчётность.
— Это кто придумал?!
— Закон.
Люся улыбнулась.
— А можно я буду куратором? Я всё равно её заберу к себе. Я ж рядом жила. И она меня знает.
— Нет! — взвизгнула Кристина. — Это провокация! Вы подкупили кошку!
Тут я не выдержал.
— Вы сейчас всерьёз думаете, что кто-то может подкупить кошку?
Мурка в этот момент спрыгнула со стола и… пошла к Люсе. Спокойно. Без страха. Улеглась у ног. Как дома.
— Видите?! — завопила Кристина. — Дрессировка! Манипуляция!
— Ага, — буркнул я. — Это всё её адвокат учил.
Пауза.
— Мы будем судиться, — выплюнула Кристина. — Это ненормально.
— Нормально, — сказал я. — Просто вы — не тётя Рая. У неё была логика.
— Да она была С У М А С Ш Е Д Ш А Я!
— Да? А вы завещание составить в состоянии?
Кристина ушла, швырнув взглядом и дверью.
Люся вздохнула:
— А вы — ничего. Прям человек. С юмором.
— А кошка — с миллионами, — хмыкнул я.
— Так может, мы с ней… типа… в складчину?
— Я слышал.
«Мяу — значит “да”»
Судья была худая, как капельница, и так же безэмоциональна.
— Значит, — сказала она, чуть покачивая головой, — завещание оформлено на кошку?
Адвокат семьи, лысый мужчина с глазами, как у хищной птицы, поджал губы:
— Уточнение: формально — на содержание животного. То есть деньги направлены на обеспечение жизни Мурки.
— А в случае её смерти — соседке Людмиле Николаевне.
— Да. И вот это мы и оспариваем. Потому что кошка... — адвокат прищурился, как будто собирался выстрелить лазером, — не может распоряжаться имуществом. А Людмила Николаевна — постороннее лицо.
Люся встала:
— Я не постороннее! Я ей памперсы меняла!
— Тёте Рае или кошке? — уточнил судья.
— Обеим, когда надо было.
По залу прошёл нервный смешок. Даже стенографистка закашлялась.
Я сидел в роли эксперта по животному состоянию, и чувствовал себя как человек, вызванный в суд объяснить, как работает фея Динь-Динь.
— Позовите кошку, — сказала судья.
— Простите?
— У нас здесь вопрос: жива ли Мурка. А для этого мы должны её увидеть.
На скамье под переноской что-то шевельнулось. Из коробки высунулась морда. Глаз ясный, усы — как у гвардейца, настроение — «не лезьте ко мне, холопы». Судья посмотрела.
— Так. Осматриваем.
Я подошёл, надел перчатки, открыл переноску. Мурка вылезла и, абсолютно не спеша, обошла меня, зал, Люсю, подошла к адвокату Кристины, поцарапала ему портфель — и вернулась обратно.
— Отлично себя чувствует, — сказал я. — Аппетит есть, сон есть, чистоплотна, социально ориентирована. Жить будет.
— Документы у вас есть?
— Да. Медкарта. Прививки, осмотры, фото. Видеозапись, как она играет с мячиком. И как не даёт Кристине к себе прикасаться.
— Это манипуляция! — вскрикнула Кристина.
— Кошачья? — уточнил судья.
— Нет, человеческая! Она заставила кошку её любить!
Судья сделала паузу.
— Понятно. Присаживайтесь.
И тут встал новый человек. Как оказалось — нотариус.
— Простите, Ваша честь. У нас тут... дополнение.
— Что ещё?
— Ну… завещание. Там был ещё голосовой файл. Пожелания тёти Раи. Оно хранилось у нас, на случай, если дело дойдёт до суда.
— Зачитайте.
Он нажал кнопку. Из динамика послышался голос — скрипучий, но бодрый.
«Если вы это слушаете, значит, я уже в раю. Или рядом. А теперь, родня! Не лезьте к кошке. Это мой котик. Я с ним с 2004 года, и он был со мной, когда вы даже не вспоминали, как меня зовут. Люся — хорошая. Она мне квашеную капусту приносила. А вы, Кристинка, только карты на даче метали и лук воровали. Поэтому — Мурке всё. А Люсе — если Мурка того… Всё честно. Не забудьте: у кошки аллергия на рыбу. И она не любит, когда её гладят без спроса. А ещё — не судитесь. Не позорьтесь. С любовью, ваша тётя Рая».
Судья молчала секунд пятнадцать.
— Вопросы?
— Да! — вскочил адвокат. — Это нельзя считать юридически значимым!
— Там нет прямых распоряжений. Но есть подтверждение воли. А это, господа, учитывается.
И тут Люся не выдержала:
— Ну что, теперь я могу?
— Можете, — сказала судья. — Мурка — жива. Деньги — на неё. Ответственное лицо — Людмила Николаевна. Под наблюдением фонда. И с обязательной отчётностью.
Кристина вскочила, как будто ей в спину иголкой.
— Это… это заговор.
— Нет, это завещание, — сказала судья. — Закрытое. Как консервная банка.
— Я подам апелляцию!
— Подайте. Но не забудьте: суды кошек не слушают. А у тёти Раи был голос.
Выходя, Люся сказала мне тихо:
— А вы знаете, я теперь думаю, может, с ней в загробной жизни даже чайку попьём.
— С кем?
— С Раею. Я ей отдам витамины и альбумин. Она поймёт.
А Мурка в этот момент — правда! — мяукнула. Один раз. Чётко. Громко.
Как будто говорила: «Да. Всё правильно».